Šel jsem roztržitě po ulici
a vtom do uší mi zazněla
loutna, křik vran, hromy rachotící ‒
zrovna přede mnou se tramvaj vznášela.
Jak jsem ocitl se na stupátku,
bylo pro mne víc než záhadné,
žhavá čára rachotu a zmatku
vzduchem táhla se i v jasu dne.
Letěla jak mračno bouří hnané
do bezčasí, z nějž děs zafičí...
Okamžitě zastavte mi, pane,
ach zastavte, pane řidiči.
Pozdě. V letu minuli jsme stěnu,
houští palem, souostroví střech
a přes Něvu, Bílý Nil a Seinu
prudce zahřmotili po mostech.
Náhle ke mně přes okenní rámy
upřel pohled, tvrdý, nehnutý,
starý žebrák ‒ ovšemže ten samý,
který loni zemřel v Bejrútu.
Kde jsem? V odpověď mi do stěn ucha
nepokojně srdce naráží:
koupit lístek do Indie Ducha
můžeš si na tomhle nádraží.
Firma... Krví nasycené bukvy
hlásí ZELINÁŘSTVÍ ‒ na plátě
místo zelných hlávek však a brukví
vidím ležet hlavy uťaté.
I mou hlavu nabízí ten s tváří
jak vemeno a v rudé rubašce ‒ kat,
na samém dně pod druhými září
v slizkém koši, jejž tu vidím stát.
Kus dál plot a jako malovaný
domek s třemi okny, tuším čí...
Okamžitě zastavte mi, pane,
ach zastavte, pane řidiči.
Mášenko, jíž zpívat, žít se chtělo,
koberec tkát ke cti manžela,
kde je teď tvůj krásný hlas a tělo,
nebo už jsi dávno umřela?
Slyším naříkat tě ve světnici,
z které s copem napudrovaným
odešel jsem vzdát hold panovnici
a už nevrátil se k nohám tvým.
Naše svoboda je, jak vím nyní,
pouze světlo letící nám vstříc,
tísníme se ‒ i lidé, i stíny
u vchodu do zoa oběžnic.
Náhle vítr sladce vibrující
a známý most k očím míří mi,
jezdec s dlaní v měďné rukavici
na koni, jenž hrabe předními.
Jak zhmotnělá bašta pravoslaví
Izákův chrám tyčí se, to v něm
prosebnou mši za Mášino zdraví
sloužit dám, a sobě rekviem.
Srdce buší ponuře jak kdysi,
tíží dýchat, bolí životem se brát...
Mášenko, věř, nikdy nepomyslel bych si,
že je možné takhle trpce milovat.
Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.
Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.
Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.
Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трем мостам.
И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.
Где я? Так томно и так тревожно
Сердце мое стучит в ответ:
Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?
Вывеска… кровью налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мертвые головы продают.
В красной рубашке, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне.
А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!
Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковер ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла!
Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шел представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.
Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.
И сразу ветер знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.
Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.
И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить.