Don’t feel sorry for me, don’t sigh:
it’s a criminal waste of sympathy.
Here, on a beige square of canvas,
in my half-finished picture,
I vaguely, strangely materialize,
like a sad, uncertain apparition.
The arms are raised at an unnatural angle.
It looks painful. There’s a frightened kind of smile
in the eyes. I really couldn’t have looked otherwise,
awaiting his dread pleasure.
That’s how he wanted me. He made me be like that.
His unemotional, toneless words
were even more cruel, so spoken.
If my lips in the picture look terribly red,
it’s because my cheeks went white with terror.
If he was at fault, he didn’t commit
any mortal sin. And he left. He’s far away,
gazing into someone else’s eyes,
while I sit here, awake
in a kind of dreamless sleep,
not dead, but really not alive.
О, не вздыхайте обо мне,
Печаль преступна и напрасна,
Я здесь, на сером полотне,
Возникла странно и неясно.
Взлетевших рук излом больной,
В глазах улыбка исступленья,
Я не могла бы стать иной
Пред горьким часом наслажденья.
Он так хотел, он так велел
Словами мертвыми и злыми.
Мой рот тревожно заалел,
И щеки стали снеговыми.
И нет греха в его вине,
Ушел, глядит в глаза другие,
Но ничего не снится мне
В моей предсмертной летаргии.