Vladimir Mayakovsky
Sergei Esenin

You’ve departed,
                            as they say,
                                                 to another world.
Emptiness. . . .
                    Fly on,
                                with stars colliding.
No money to collect.
                                  No beershops.
                                                          In a word —
Sobriety.
No, Esenin,
                   this is not a sneer.
No chortles in my throat,
                                        but a lump of woe.
A sagging bone-bag
                                 in my vision
                                                     you appear,
red runnels
                    from your slashed-up wrist-veins flow.
Stop,
          leave off!
                          Are you in your right mind?
To let your cheeks be smeared
                                                  with deathly lime?
You,
         who’d pull off pranks
                                            of such a kind
that no one
                    could have matched at any time!
Why?
          What for?
                           There’s really no accounting.
Critics mumble,
                          it was all because
this and that —
                        but chiefly poor class-contact
which resulted
                         in too much strong drink,
                                                                  of course.
“Had lie given up
                            bohemians
                                               for the class
it’d influence him,
                             he’d have less time for fights. . . .”
But that class —
                        you think it slakes its thirst
                                                                   with kvass?
Yeah —
           the class —
                           it doesn’t
                                          mind a booze
                                                                 on pay-day nights
If, they say,
                   he had been supervised
                                                          by someone “at the post”
he’d have got
                        a lot more gifted
                                                    as to content.
He’d have written verse
                                      as fast as prose
(long-drawn-out and dreary as Doronin). . . .
But if some such thing had happened,
                                                              I should think
you’d have done it —
                                slit your wrist-veins —
                                                                 long before.
I’d rather,
                if you ask me,
                                       die of drink
than be bored to death
                                     or live a bore.
Whether it was boredom
                                        or despair
neither you
                   nor penknife
                                        can explain.
Maybe,
            had there been some ink
                                                     in the Angleterre
there’d have been no cause
                                             to slit a vein.
Imitators jumped at it —
                                      encore!
Dozens hurried
                         to repeat the bloody deed.
But, listen,
                 why increase
                                       the suicidal score?
Better make more ink
                                   to meet the need!
His tongue’s now locked
                                       between his teeth
                                                                    forever.
To bandy words
                          is just a shame
                                                    and waste of breath.
The people,
                    that supremest language-weaver,
has lost a lusty
                        young apprentice
                                                     with his death.
So now
             they bring along
                                        funereal scrap,
verses
            scarce rebotched
                                        since the last decease,
and line the grave
                             with lines
                                             obtuse and drab.
Is that the homage
                              that a poet should receive?
Although the monument
                                       that you deserve
                                                                   has not been cast —
where is it,
                  ringing bronze
                                          and hard-grained granite? —
The drain of memory’s
                                     already thick with dust;
remembrances
                         and dedications
                                                   set upon it.
Your name
                   is being snivelled
                                               into hankies.
With your words
                           maestro Sobinov
                                                       hanky-pankies
and trills
              beneath a stillborn birch,
                                                      as if he’d die,
“Oh not a wo-o-ord,
                                my friend,
                                                 ah, not a si-i-igh!”
Bah!
        I’d like to talk
                              a bit more briskly
with that selfsame
                              Leonid V. Loengrinsky!
I’d stand up in their way,
                                       a thundering brute:
How dare you mumble verse
                                               like cows chew cud?”
I’d deafen them —
                            I’d whistle and I’d hoot:
“Your blank-blank mother,
                                  grandmother,
                                  your blinking soul and God!”
So all the giftless scum
                                      skedaddle off to hell,
flapping
             their inflated
                                  jacket-skirts,
so P. S. Kogan
                        should go scattering
                                                          pell-mell,
piercing
              all he meets
                                  with whisker-darts.
Riff-raff
            hasn’t scarcened much
                                                  as yet.
There’s lots to do,
                             so hurry, mates,
                                                       along.
Life must first
                       be thoroughly reset,
rebuilt —
            remade —
                           and only then extolled in song.
These days —
                     they are a little hard
                                                     upon the pen.
But tell me,
                   cripples,
                                 cripplesses,
                                                     if it please you,
whoever of the great ones,
                                           where and when
chose paths
                    that were both better-trod
                                                             and easier?
Words
           command and muster
                                              human strength.
March!
           Let time explode like gunshells,
                                                              far behind,
so that back to the old days
                                             the wind should fling
only hairscraps,
                          twisted up and twined!
It isn’t much equipped for merriment,
                                                           our world.
Let’s wrest joy
                        from the grips
                                               of a future day!
Dying
          in this life
                           is not so hard.
Building life
                   is harder,
                                   I daresay.

Translated by Dorian Rottenberg

Владимир Маяковский
Сергею Есенину

Вы ушли,
    как говорится,
        в мир иной.
Пустота…
    Летите,
        в звезды врезываясь.
Ни тебе аванса,
    ни пивной.
Трезвость.
Нет, Есенин,
    это
        не насмешка.
В горле
    горе комом —
        не смешок.
Вижу —
    взрезанной рукой помешкав,
собственных
    костей
        качаете мешок.
— Прекратите!
    Бросьте!
        Вы в своем уме ли?
Дать,
    чтоб щеки
        заливал
            смертельный мел?!
Вы ж
    такое
        загибать умели,
что другой
    на свете
        не умел.
Почему?
    Зачем?
        Недоуменье смяло.
Критики бормочут:
    — Этому вина
то…
    да се…
        а главное,
        что смычки мало,
в результате
    много пива и вина. —
Дескать,
    заменить бы вам
        богему
            классом,
класс влиял на вас,
    и было б не до драк.
Ну, а класс-то
    жажду
        заливает квасом?
Класс — он тоже
    выпить не дурак.
Дескать,
    к вам приставить бы
        кого из напостов —
стали б
    содержанием
        премного одарённей.
Вы бы
    в день
        писали
            строк по сто,
утомительно
    и длинно,
        как Доронин.
А по-моему,
    осуществись
        такая бредь,
на себя бы
    раньше наложили руки.
Лучше уж
    от водки умереть,
чем от скуки!
Не откроют
    нам
        причин потери
ни петля,
    ни ножик перочинный.
Может,
    окажись
        чернила в «Англетере»,
вены
    резать
        не было б причины.
Подражатели обрадовались:
    бис!
Над собою
    чуть не взвод
        расправу учинил.
Почему же
    увеличивать
        число самоубийств?
Лучше
    увеличь
        изготовление чернил!
Навсегда
    теперь
        язык
            в зубах затворится.
Тяжело
    и неуместно
        разводить мистерии.
У народа,
    у языкотворца,
умер
    звонкий
        забулдыга подмастерье.
И несут
    стихов заупокойный лом,
с прошлых
    с похорон
        не переделавши почти.
В холм
    тупые рифмы
        загонять колом —
разве так
    поэта
        надо бы почтить?
Вам
    и памятник еще не слит, —
где он,
    бронзы звон,
        или гранита грань? —
а к решеткам памяти
    уже
        понанесли
посвящений
    и воспоминаний дрянь.
Ваше имя
    в платочки рассоплено,
ваше слово
    слюнявит Собинов
и выводит
    под березкой дохлой —
«Ни слова,
    о дру-уг мой,
        ни вздо-о-о-о-ха»
Эх,
    поговорить бы иначе
с этим самым
    с Леонидом Лоэнгринычем!
Встать бы здесь
    гремящим скандалистом:
— Не позволю
    мямлить стих
        и мять! —
Оглушить бы
    их
        трехпалым свистом
в бабушку
    и в бога душу мать!
Чтобы разнеслась
    бездарнейшая погань,
раздувая
    темь
        пиджачных парусов,
чтобы
    врассыпную
        разбежался Коган,
встреченных
    увеча
        пиками усов.
Дрянь
    пока что
        мало поредела.
Дела много —
    только поспевать.
Надо
    жизнь
        сначала переделать,
переделав —
    можно воспевать.
Это время —
    трудновато для пера,
но скажите
    вы,
        калеки и калекши,
где,
    когда,
        какой великий выбирал
путь,
    чтобы протоптанней
        и легше?
Слово —
    полководец
        человечьей силы.
Марш!
    Чтоб время
        сзади
            ядрами рвалось.
К старым дням
    чтоб ветром
        относило
только
    путаницу волос.

Для веселия
    планета наша
        мало оборудована.
Надо
    вырвать
        радость
            у грядущих дней.
В этой жизни
    помереть
        не трудно.
Сделать жизнь
    значительно трудней.

Стихотворение Владимира Маяковского «Сергею Есенину» на английском.
(Vladimir Mayakovsky in english).
>