Sergey Esenin
Soviet Russia

For A. Sakharov

The storm has passed. Few of us survived.
Many are missing from friendship’s roll call.
I’ve returned to the orphaned region
I haven’t seen in eight years.

Who should I call to? With whom should I share
The sad joy that I’m still alive?
Here, even the windmill — that one-winged bird
Made of logs — stands with eyes shut tight.

No one knows me here,
And those who did forgot me long ago.
In the place where my father’s house stood
Nothing but cinders and a layer of dust from the road.

And life boils on.
Faces young and old
Rush all around me,
But no one I could tip my hat to.
I find no respite in anyone's eyes.

Thoughts swarm my head:
What is my motherland?
Is it all a dream?
To most people here, I’m a sullen pilgrim
From god-knows-what faraway land.

And that’s me!
Me, a citizen of a village
That will only be famous
Because a woman gave birth here
To a scandalous Russian poet.

But my thoughts tell my heart,
“Wake up! How can you complain?
It’s nothing but the new light of a new generation
That burns in the countryside.

Already, you've started fading.
Other young poets are singing other songs.
Chances are, they’ll be more interesting —
Their mother isn’t a village but the whole earth.”

Ah, motherland! How funny I’ve become.
A dry flush reddens my hollow cheeks,
As if I don’t know the language of my compatriots.
I might as well be a foreigner in my own country.

Here they are:
Peasants in Sunday clothes
Gather at the town hall as though it’s a church
And in rough, unwashed speeches
Discuss their toilsome life.

It’s evening already. Sunset
Sprays the gray fields liquid gold.
Poplars have tucked their bare feet into ditches
Like heifers at the gate.

A lame Red Army soldier with a sleepy face,
Wrinkling his forehead in reminiscence,
Speaks pompously of Budyonny,
Of the Reds’ victorious rally at Perekop.

“One-two, one-two, hell we gave him,
That bourgie that... you know... in Crimea...”
And maples frown with their long branch ears,
And women gasp in the mute semidarkness.

The peasant Komsomol comes down from the mountain
Playing a harmonica with abandon. They sing
Propaganda verses of Demyan Bedny
As merry shouts echo across the vale.

What a country!
So why the hell
Did I howl in my poems that I was a friend of the people?
No one here needs my poetry any longer,
And I’m pretty sure they don’t need me either.

Oh well!
Sorry, place of my birth.
However I served you — that’ll do.
Who cares if they don’t sing anything by me —
I sang when my land was sick.

I accept everything
As is,
Ready to follow in well-trodden footsteps.
I’ll give my soul to October and May,
But I won’t give up my darling lyre.

I won’t let other hands touch it,
Not my mother’s, not my friend’s, not my wife’s.
It only entrusted its sounds to me,
Singing its tender songs to no one else.

Blossom, young ones! Be healthy of body!
Yours is another life, another tune.
As for me, I’ll set off for the unknown realms,
My rebel soul forever brought to heel.

But even then,
When the entire planet
Is healed from tribal feuds,
When sadness and lies vanish,
I will extol
With all my poetic essence
That one sixth of the globe
With the short name “Russia.” 

Translated by Anton Yakovlev

Сергей Есенин
Русь советская

А. Сахарову

Тот ураган прошёл. Нас мало уцелело.
На перекличке дружбы многих нет.
Я вновь вернулся в край осиротелый,
В котором не был восемь лет.

Кого позвать мне? С кем мне поделиться
Той грустной радостью, что я остался жив?
Здесь даже мельница — бревенчатая птица
С крылом единственным — стоит, глаза смежив.

Я никому здесь не знаком,
А те, что помнили, давно забыли.
И там, где был когда-то отчий дом,
Теперь лежит зола да слой дорожной пыли.

А жизнь кипит.
Вокруг меня снуют
И старые, и молодые лица.
Но некому мне шляпой поклониться,
Ни в чьих глазах не нахожу приют.

И в голове моей проходят роем думы:
Что родина?
Ужели это сны?
Ведь я почти для всех здесь пилигрим угрюмый
Бог весть с какой далёкой стороны.

И это я!
Я, гражданин села,
Которое лишь тем и будет знаменито,
Что здесь когда-то баба родила
Российского скандального пиита.

Но голос мысли сердцу говорит:
«Опомнись! Чем же ты обижен?
Ведь это только новый свет горит
Другого поколения у хижин.

Уже ты стал немного отцветать,
Другие юноши поют другие песни.
Они, пожалуй, будут интересней —
Уж не село, а вся земля им мать».

Ах, родина! Какой я стал смешной.
На щёки впалые летит сухой румянец.
Язык сограждан стал мне как чужой,
В своей стране я словно иностранец.

Вот вижу я:
Воскресные сельчане
У волости, как в церковь, собрались.
Корявыми, немытыми речами
Они свою обсуживают «жись».

Уж вечер. Жидкой позолотой
Закат обрызгал серые поля.
И ноги босые, как тёлки под ворота,
Уткнули по канавам тополя.

Хромой красноармеец с ликом сонным,
В воспоминаниях морщиня лоб,
Рассказывает важно о Будённом,
О том, как красные отбили Перекоп.

«Уж мы его — и этак и раз-этак, —
Буржуя энтого… которого… в Крыму…»
И клёны морщатся ушами длинных веток,
И бабы охают в немую полутьму.

С горы идёт крестьянский комсомол,
И под гармонику, наяривая рьяно,
Поют агитки Бедного Демьяна,
Весёлым криком оглашая дол.

Вот так страна!
Какого ж я рожна
Орал в стихах, что я с народом дружен?
Моя поэзия здесь больше не нужна,
Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен.

Ну что ж!
Прости, родной приют.
Чем сослужил тебе — и тем уж я доволен.
Пускай меня сегодня не поют —
Я пел тогда, когда был край мой болен.

Приемлю всё.
Как есть всё принимаю.
Готов идти по выбитым следам.
Отдам всю душу октябрю и маю,
Но только лиры милой не отдам.

Я не отдам её в чужие руки,
Ни матери, ни другу, ни жене.
Лишь только мне она свои вверяла звуки
И песни нежные лишь только пела мне.

Цветите, юные! И здоровейте телом!
У вас иная жизнь, у вас другой напев.
А я пойду один к неведомым пределам,
Душой бунтующей навеки присмирев.

Но и тогда,
Когда во всей планете
Пройдёт вражда племён,
Исчезнет ложь и грусть, —
Я буду воспевать
Всем существом в поэте
Шестую часть земли
С названьем кратким «Русь».

Перевод стихотворения Сергея Есенина «Русь советская» на английский.