Vladimir Majakovskij
A Sergèj Esènin

Voi ve ne siete andato,
come suol dirsi,
all’altro mondo.
Il vuoto…
Volate,
fendendo le stelle.
Senza un acconto,
senza libagioni.
Sobrietà.
No, Esènin,
questo
non è dileggio, —
in gola
ho un groppo di pena,
non un ghigno.
Vedo
che con la mano recisa, esitando,
dondolate il sacco
delle vostre
ossa.
Smettetela,
cessate!
Siete matto?
Lasciarsi
imbiancare
le guance
dal gesso mortale?
Proprio voi
che sapevate sbizzarrirvi,
come nessun altro
a questo
mondo.
Perché,
a che scopo?
L’incertezza ha provocato scompiglio.
I critici borbottano:
«Le cause
sono queste e quelle,
e in specie
lo scarso affratellamento
per effetto
della molta birra e del molto vino».
Si dice
che aveste sostituito
la bohème
con la classe,
la classe avrebbe influito su di voi
e non vi sareste più accapigliato.
Già, come se la classe
spegnesse la sete
col «kvas».
La classe
anche lei non scherza nel bere.
Si dice
che, a mettervi accanto
qualcuno di «Na postù»,
sareste diventato
assai più bravo
nel contenuto:
voi
avreste scritto
al giorno
centinaia di versi
stucchevoli
e lungagginosi,
come Dorònin.
Ma, a parer mio,
se si fosse avverata
una tale incongruenza
vi sareste soppresso
ancor prima.
Meglio infatti
morire di vodka
che di tedio!
A noi
non sveleranno
i motivi della perdita
né il cappio
né il temperino.
Forse,
ci fosse stato
inchiostro all’«Angleterre»,
non avreste avuto ragione
di tagliarvi
le vene.
Gli epigoni si rallegreranno
«Imitiamolo»!
Poco mancò
che un drappello di loro
non facesse di sé giustizia.
Perché
aumentare
il numero dei suicidi?
Meglio
accrescere
la produzione d’inchiostro!
Ora
per sempre
la lingua
è chiusa fra i denti.
È inopportuno
e penoso
coltivare misteri.
Il popolo,
creatore del linguaggio,
ha perduto
un roboante
sbornione apprendista.
E c’è già chi porta
rottami di versi in suffragio
da precedenti
esequie,
quasi senza rifarli.
Nel tumulo
conficcano
pali di ottuse rime, —
è cosí
che bisogna onorare
un poeta?
Per voi non è stato sinora
fuso alcun monumento
— dov’è
il bronzo squillante
o il granito a faccette? —
e già ai cancelli della memoria
poco per volta
hanno ammucchiato
le ciarpe delle dediche
e delle ricordanze.
Il vostro nome
nei fazzolettini è smoccicato,
Sòbinov sbava
la vostra parola
e canticchia
sotto un betullina stenta:
«O amico mio,
né un motto,
né un so-o-o-spir».
Eh,
poter discorrere altrimenti
con codesto
Leonìd Lohengrìnic!
Potersi qui levare,
tonante attaccabrighe:
«Non vi permetto
di cincischiare
i miei versi!»
Poterli
assordare
con un fischio a tre dita
contro la nonna,
e Dio, la madre, l’anima!
Perché si disperda
l’inetta marmaglia,
gonfiando
come vele
un nuvolo di giacche,
perché
alla spicciolata
Kògan se la batta,
storpiando
i passanti
con le picche dei baffi.
Finora
il canagliume
s’è poco diradato.
Molto è il lavoro,
occorre fare in tempo.
Bisogna
dapprima
trasformare la vita
e, trasformata,
si potrà esaltarla.
Quest’epoca
è difficiletta per la penna.
Ma ditemi
voi,
sciancati e sciancate,
dove,
quando,
quel grande si è scelto
una strada
piú battuta
e piú facile?
La parola
è un condottiero
della forza umana.
March!
Che il tempo
esploda dietro a noi
come una selva di proiettili.
Ai vecchi giorni
il vento
riporti
solo un garbuglio di capelli.
Per l’allegria
il pianeta nostro
è poco attrezzato.
Bisogna
strappare
la gioia
ai giorni futuri.
In questa vita
non è difficile
morire.
Vivere
è di gran lunga piú difficile.

Tradotto da Angelo Maria Ripellino

Владимир Маяковский
Сергею Есенину

Вы ушли,
    как говорится,
        в мир иной.
Пустота…
    Летите,
        в звезды врезываясь.
Ни тебе аванса,
    ни пивной.
Трезвость.
Нет, Есенин,
    это
        не насмешка.
В горле
    горе комом —
        не смешок.
Вижу —
    взрезанной рукой помешкав,
собственных
    костей
        качаете мешок.
— Прекратите!
    Бросьте!
        Вы в своем уме ли?
Дать,
    чтоб щеки
        заливал
            смертельный мел?!
Вы ж
    такое
        загибать умели,
что другой
    на свете
        не умел.
Почему?
    Зачем?
        Недоуменье смяло.
Критики бормочут:
    — Этому вина
то…
    да се…
        а главное,
        что смычки мало,
в результате
    много пива и вина. —
Дескать,
    заменить бы вам
        богему
            классом,
класс влиял на вас,
    и было б не до драк.
Ну, а класс-то
    жажду
        заливает квасом?
Класс — он тоже
    выпить не дурак.
Дескать,
    к вам приставить бы
        кого из напостов —
стали б
    содержанием
        премного одарённей.
Вы бы
    в день
        писали
            строк по сто,
утомительно
    и длинно,
        как Доронин.
А по-моему,
    осуществись
        такая бредь,
на себя бы
    раньше наложили руки.
Лучше уж
    от водки умереть,
чем от скуки!
Не откроют
    нам
        причин потери
ни петля,
    ни ножик перочинный.
Может,
    окажись
        чернила в «Англетере»,
вены
    резать
        не было б причины.
Подражатели обрадовались:
    бис!
Над собою
    чуть не взвод
        расправу учинил.
Почему же
    увеличивать
        число самоубийств?
Лучше
    увеличь
        изготовление чернил!
Навсегда
    теперь
        язык
            в зубах затворится.
Тяжело
    и неуместно
        разводить мистерии.
У народа,
    у языкотворца,
умер
    звонкий
        забулдыга подмастерье.
И несут
    стихов заупокойный лом,
с прошлых
    с похорон
        не переделавши почти.
В холм
    тупые рифмы
        загонять колом —
разве так
    поэта
        надо бы почтить?
Вам
    и памятник еще не слит, —
где он,
    бронзы звон,
        или гранита грань? —
а к решеткам памяти
    уже
        понанесли
посвящений
    и воспоминаний дрянь.
Ваше имя
    в платочки рассоплено,
ваше слово
    слюнявит Собинов
и выводит
    под березкой дохлой —
«Ни слова,
    о дру-уг мой,
        ни вздо-о-о-о-ха»
Эх,
    поговорить бы иначе
с этим самым
    с Леонидом Лоэнгринычем!
Встать бы здесь
    гремящим скандалистом:
— Не позволю
    мямлить стих
        и мять! —
Оглушить бы
    их
        трехпалым свистом
в бабушку
    и в бога душу мать!
Чтобы разнеслась
    бездарнейшая погань,
раздувая
    темь
        пиджачных парусов,
чтобы
    врассыпную
        разбежался Коган,
встреченных
    увеча
        пиками усов.
Дрянь
    пока что
        мало поредела.
Дела много —
    только поспевать.
Надо
    жизнь
        сначала переделать,
переделав —
    можно воспевать.
Это время —
    трудновато для пера,
но скажите
    вы,
        калеки и калекши,
где,
    когда,
        какой великий выбирал
путь,
    чтобы протоптанней
        и легше?
Слово —
    полководец
        человечьей силы.
Марш!
    Чтоб время
        сзади
            ядрами рвалось.
К старым дням
    чтоб ветром
        относило
только
    путаницу волос.

Для веселия
    планета наша
        мало оборудована.
Надо
    вырвать
        радость
            у грядущих дней.
В этой жизни
    помереть
        не трудно.
Сделать жизнь
    значительно трудней.

Стихотворение Владимира Маяковского «Сергею Есенину» на итальянском.
(Vladimir Mayakovsky in italian).
>