Ossip Mandelstam
1er janvier 1924

Celui qui a baisé le front meurtri du temps
Avec la tendresse des fils
Se rappellera plus tard le temps qui s’endormit
Dans la couche profonde de blé sous la fenêtre.

Celui qui a soulevé les douloureuses paupières du siècle, —
Deux grosses pommes dormantes —
Entendra à jamais hurler les torrents
Des temps mensongers et sourds.

Deux pommes dormantes du siècle tyrannique,
Et une belle bouche d’argile!
Mais en mourant, il collera ses lèvres
Sur la main du fils vieillissant.

Chaque jour affaiblit le souffle de la vie,
Encore un peu, et, certes, on fera taire
La simple chanson, plainte d’argile,
Et on scellera cette bouche avec du plomb.

O vie d’argile, ô agonie du siècle!
Je le crains, seul te comprendra
Celui qui porte l’impuissant sourire
De l’homme qui s’est perdu lui-même.

Quelle douleur de chercher la parole perdue,
De soulever les paupières malades
Et de cueillir, le sang plein de chaux,
Les simples nocturnes au nom d’une autre tribu.

Un siècle. La couche de chaux dans le sang du fils malade
Durcit. Moscou dort comme un bahut de bois.
Ah, comment fuir le siècle tyrannique!
La neige sent la pomme comme jadis.

Je voudrais fuir mon seuil,
Mais où aller ? la rue est sombre,
Ma conscience est devant moi toute blanche
Comme le sel qu’on jette sur la route.

Dans les ruelles, les impasses, les carrefours étroits
Le traîneau glisse au petit bonheur,
Et, voyageur médiocre, enveloppé de fourrure de poisson,
Je ramène en vain sur moi la couverture.

La rue s’enfuit, puis une autre,
Le traîneau gelé craque comme de la pomme,
Je n’arrive pas à agrafer cette boucle
Qui sans cesse glisse entre mes doigts.

Avec quels grincements, quelle rumeur de ferraille,
La nuit d’hiver passe dans les rues de Moscou!
Elle frappe la terre comme du poisson gelé, et jaillit en vapeur
Des maisons de thé roses — écaille d’argent.

Moscou, de nouveau Moscou! Je lui dis: — Bonjour!
Pardonne-moi, à présent le malheur n’est pas grand.
À la mode ancienne, j’accepte pour frères
Le froid cruel, la justice de brochet.

Les framboises des pharmaciens flamboient sur la neige.
Une Underwood a crépité au loin;
Un dos de fiacre... un demi-pied de neige,
Que te faut-il de plus? On ne te tuera point.

Le bel hiver ! Le ciel caprin
S’éparpille en étoiles et flamboie comme du lait,
Le vieux pelage se frotte comme du crin
Au traîneau qui résonne, durci par la gelée.

Et les ruelles, enfumées de pétrole
Avalent neige, framboise et glace,
Pour elles tout évoque la sonatine soviétique
Et rappelle l’année dix-neuf cent vingt.

Livrerai-je à la médisance effrontée
(De nouveau la gelée sent la pomme)
Les serments magnifiques au quatrième état,
Et les promesses grosses jusqu’aux larmes?

Qui tueras-tu encore? et qui glorifieras-tu?
Quel mensonge inventeras-tu?
Cartilage d’Underwood! Vite arrache le clavier,
Tu y trouveras une arête de brochet.

Alors la chaux se dissoudra dans le sang
Du fils malade. Un rire bienheureux jaillira.
Mais la simple sonatine des machines à écrire
N’est que l’ombre de ces puissantes sonates. 

Traduit par Hélène Iswolsky

Осип Мандельштам
1 января 1924 года

Кто время целовал в измученное темя, —
          С сыновьей нежностью потом
Он будет вспоминать, как спать ложилось время
          В сугроб пшеничный за окном.
Кто веку поднимал болезненные веки —
          Два сонных яблока больших, —
Он слышит вечно шум — когда взревели реки
          Времен обманных и глухих.

Два сонных яблока у века-властелина
          И глиняный прекрасный рот,
Но к млеющей руке стареющего сына
          Он, умирая, припадет.
Я знаю, с каждым днем слабеет жизни выдох,
          Еще немного — оборвут
Простую песенку о глиняных обидах
          И губы оловом зальют.

О, глиняная жизнь! О, умиранье века!
          Боюсь, лишь тот поймет тебя,
В ком беспом?щная улыбка человека,
          Который потерял себя.
Какая боль — искать потерянное слово,
          Больные веки поднимать
И с известью в крови для племени чужого
          Ночные травы собирать.

Век. Известковый слой в крови больного сына
          Твердеет. Спит Москва, как деревянный ларь,
И некуда бежать от века-властелина...
          Снег пахнет яблоком, как встарь.
Мне хочется бежать от моего порога.
          Куда? На улице темно,
И, словно сыплют соль мощеною дорогой,
          Белеет совесть предо мной.

По переулочкам, скворешням и застрехам,
          Недалеко, собравшись как-нибудь, —
Я, рядовой седок, укрывшись рыбьим мехом,
          Все силюсь полость застегнуть.
Мелькает улица, другая,
          И яблоком хрустит саней морозный звук,
Не поддается петелька тугая,
          Все время валится из рук.

Каким железным скобяным товаром
          Ночь зимняя гремит по улицам Москвы,
То мерзлой рыбою стучит, то хлещет паром
          Из чайных розовых — как серебром плотвы.
Москва — опять Москва. Я говорю ей: здравствуй!
          Не обессудь, теперь уж не беда,
По старине я принимаю братство
          Мороза крепкого и щучьего суда.

Пылает на снегу аптечная малина,
          И где-то щелкнул ундервуд,
Спина извозчика и снег на пол-аршина:
          Чего тебе еще? Не тронут, не убьют.
Зима-красавица, и в звездах небо козье
          Рассыпалось и молоком горит,
И конским волосом о мерзлые полозья
          Вся полость трется и звенит.

А переулочки коптили керосинкой,
          Глотали снег, малину, лед,
Все шелушиться им советской сонатинкой,
          Двадцатый вспоминая год.
Ужели я предам позорному злословью —
          Вновь пахнет яблоком мороз —
Присягу чудную четвертому сословью
          И клятвы крупные до слез?

Кого еще убьешь? Кого еще прославишь?
          Какую выдумаешь ложь?
То ундервуда хрящ: скорее вырви клавиш —
          И щучью косточку найдешь;
И известковый слой в крови больного сына
          Растает, и блаженный брызнет смех...
Но пишущих машин простая сонатина —
          Лишь тень сонат могучих тех.

Стихотворение Осипа Мандельштама «1 января 1924 года» на французском.
(Osip Mandelshtam in french).
>