Osip Mandelshtam
1 January 1924

Whoever kisses time’s ancient nodding head
will remember later, like a loving son,
how the old man lay down to sleep
in the drift of wheat outside the window.
He who has opened the eyes of the age,
two large sleepy apples with inflamed lids,
hears forever after the roar of rivers
swollen with the wasted, lying times.

The age is a despot with two sleepy apples
to see with, and a splendid mouth of earth.
When he dies he’ll sink onto the numb
arm of his son, who’s already senile.
I know the breath growing weaker by the day
Not long not till the simple song
of the wrongs of earth is cut off,
and a tin seal put on the lips.

O life of earth! O dying age!
I’m afraid no one will understand you
but the man with the helpless smile
of one who has lost himself.
O the pain of peeling back the raw eyelids
to look for a lost word, and with lime
slaking in the veins, to hunt
for night herbs for a tribe of strangers!

The age. In the sick son’s blood the deposit of lime
is hardening. Moscow’s sleeping like a wooden coffin.
There’s no escaping the tyrant century.
After all these years the snow still smells of apples.
I want to run away from my own doorstep,
but where? Out in the street it’s dark,
and my conscience glitters ahead of me
like salt strewn on the pavement.

Somehow I’ve got myself set for a short journey
through the back lanes, past thatched eaves, starling houses,
an everyday passer-by, in a flimsy coat,
forever trying to button the lap-robe.
Street after street flashes past,
the frozen runners crunch like apples;
can’t get the button through the button-hole,
it keeps slipping out of my fingers.

The winter night thunders
like iron hardware through the Moscow streets.
Knocks like a frozen fish, or billows in steam,
flashing like a carp in a rosy tea-room.
Moscow is Moscow again. I say hello to her.
‘Don’t be stern with me; never mind.
I still respect the brotherhood
of the deep frost, and the pike’s justice.’

The pharmacy’s raspberry globe shines onto the snow.
Somewhere an Underwood typewriter’s rattled.
The sleigh-driver’s back, the snow knee-deep,
what more do you want? They won't touch you, won’t kill you.
Beautiful winter, and the goat sky
has crumbled into stars and is burning with milk.
And the lap-robe flaps and rings
like horse-hair against the frozen runners.

And the lanes smoked like kerosene stoves,
swallowed snow, raspberry, ice,
endlessly peeling, like a Soviet sonatina,
recalling nineteen-twenty.
The frost is smelling of apples again.
Could I ever betray to gossip-mongers
the great vow to the Fourth Estate
and oaths solemn enough for tears?

Who else will you kill? Who else will you worship?
What other lie will you dream up?
There’s the Underwood’s cartilage. Hurry, rip out a key,
you’ll find a little bone of a pike.
And in the sick son’s blood the deposit of lime
will melt, and there’ll be sudden blessèd laughter.
But the simple sonatina of typewriters
is only a faint shade of those great sonatas.

Translated by Clarence Brown and W. S. Merwin

Осип Мандельштам
1 января 1924 года

Кто время целовал в измученное темя, —
          С сыновьей нежностью потом
Он будет вспоминать, как спать ложилось время
          В сугроб пшеничный за окном.
Кто веку поднимал болезненные веки —
          Два сонных яблока больших, —
Он слышит вечно шум — когда взревели реки
          Времен обманных и глухих.

Два сонных яблока у века-властелина
          И глиняный прекрасный рот,
Но к млеющей руке стареющего сына
          Он, умирая, припадет.
Я знаю, с каждым днем слабеет жизни выдох,
          Еще немного — оборвут
Простую песенку о глиняных обидах
          И губы оловом зальют.

О, глиняная жизнь! О, умиранье века!
          Боюсь, лишь тот поймет тебя,
В ком беспом?щная улыбка человека,
          Который потерял себя.
Какая боль — искать потерянное слово,
          Больные веки поднимать
И с известью в крови для племени чужого
          Ночные травы собирать.

Век. Известковый слой в крови больного сына
          Твердеет. Спит Москва, как деревянный ларь,
И некуда бежать от века-властелина...
          Снег пахнет яблоком, как встарь.
Мне хочется бежать от моего порога.
          Куда? На улице темно,
И, словно сыплют соль мощеною дорогой,
          Белеет совесть предо мной.

По переулочкам, скворешням и застрехам,
          Недалеко, собравшись как-нибудь, —
Я, рядовой седок, укрывшись рыбьим мехом,
          Все силюсь полость застегнуть.
Мелькает улица, другая,
          И яблоком хрустит саней морозный звук,
Не поддается петелька тугая,
          Все время валится из рук.

Каким железным скобяным товаром
          Ночь зимняя гремит по улицам Москвы,
То мерзлой рыбою стучит, то хлещет паром
          Из чайных розовых — как серебром плотвы.
Москва — опять Москва. Я говорю ей: здравствуй!
          Не обессудь, теперь уж не беда,
По старине я принимаю братство
          Мороза крепкого и щучьего суда.

Пылает на снегу аптечная малина,
          И где-то щелкнул ундервуд,
Спина извозчика и снег на пол-аршина:
          Чего тебе еще? Не тронут, не убьют.
Зима-красавица, и в звездах небо козье
          Рассыпалось и молоком горит,
И конским волосом о мерзлые полозья
          Вся полость трется и звенит.

А переулочки коптили керосинкой,
          Глотали снег, малину, лед,
Все шелушиться им советской сонатинкой,
          Двадцатый вспоминая год.
Ужели я предам позорному злословью —
          Вновь пахнет яблоком мороз —
Присягу чудную четвертому сословью
          И клятвы крупные до слез?

Кого еще убьешь? Кого еще прославишь?
          Какую выдумаешь ложь?
То ундервуда хрящ: скорее вырви клавиш —
          И щучью косточку найдешь;
И известковый слой в крови больного сына
          Растает, и блаженный брызнет смех...
Но пишущих машин простая сонатина —
          Лишь тень сонат могучих тех.

Стихотворение Осипа Мандельштама «1 января 1924 года» на английском.
(Osip Mandelshtam in english).
>