Zinaida Gippius

I happened upon a devillet
with the body of a child.
Thin and scrawny like a gnat;
his face was sharp, and shy, and old.

His body trembled in the rain;
his fur was dark and ruffled.
It was a sorry sight; I feared
this devillet might snuff it.

“Love! Love!” I hear all round me.
But love’s beyond me, out of reach.
Pity, though, can sometimes grip me,
and so I caught the little creature:

“Come, come, come into the warm.
Why hang about here on the street?
No, no, don’t bristle, don’t take fright —
I’ll give you sugar lumps to eat.”

“Sugar,” he roared. “Don’t be a fool.
I’ll have some soup, a plate of veal.
I’m moving in with you for good.
I’ll have a proper meal.”

His voice was rich and resonant —
a masculine, caressing bass.
It was really quite indecent —
so deeply out of place.

His bluster put my back up —
I’d only been trying to help.
So I started to turn my back on
this wretched devil-whelp.

He wrinkled up his little face;
he let out a feeble groan.
I felt another tug of pity —
and dragged the devillet home.

I looked at him in lamplight:
a vile mix, an ancient child.
“I’m sweet, I’m sweet,” I heard him say;
I let him be, grew reconciled.

And soon I felt quite at home,
sharing my home with a devillet.
at noon he frolicked like a goat;
by evening he looked dead.

Now he’d strut about like a man;
now he’d rely on womanly wiles;
and when it rained, he smelt of dog
and licked his fur beside the fire.

For years I’d longed for this or that;
whatever I had, it was never enough.
But now my home almost came to life,
as if growing a coat of fluff.

All was joyless, but all right,
tender and sleepy, in the dark.
Life was dully sweet with a devillet:
child or old man — what did I care?

He was like a decaying mushroom —
ever softer, frailer, sicklier.
Sickly sweet and very tenacious
and stickier, stickier, stickier...

Until we were not two, but one.
Now here I am, part of his heart.
And on rainy days I smell of dog
and lick my fur beside the hearth.

Translated by Robert Chandler

Зинаида Гиппиус

Мне повстречался дьяволенок,
Худой и щуплый — как комар.
Он телом был совсем ребенок,
Лицом же дик: остер и стар.

Шел дождь... Дрожит, темнеет тело,
Намокла всклоченная шерсть...
И я подумал: эко дело!
Ведь тоже мерзнет. Тоже персть.

Твердят: любовь, любовь! Не знаю.
Не слышно что-то. Не видал.
Вот жалость... Жалость понимаю.
И дьяволенка я поймал.

Пойдем, детеныш! Хочешь греться?
Не бойся, шерстку не ерошь.
Что тут на улице тереться?
Дам детке сахару... Пойдешь?

А он вдруг эдак сочно, зычно,
Мужским, ласкающим баском
(Признаться — даже неприлично
И жутко было это в нем) —

Пророкотал: «Что сахар? Глупо.
Я, сладкий, сахару не ем.
Давай телятинки да супа...
Уж я пойду к тебе — совсем».

Он разозлил меня бахвальством...
А я хотел еще помочь!
Да ну тебя с твоим нахальством!
И не спеша пошел я прочь.

Но он заморщился и тонко
Захрюкал… Смотрит, как больной…
Опять мне жаль… И дьяволенка
Тащу, трудясь, к себе домой.

Смотрю при лампе: дохлый, гадкий,
Не то дитя, не то старик.
И все твердит: «Я сладкий, сладкий...»
Оставил я его. Привык.

И даже как-то с дьяволенком
Совсем сжился я наконец.
Он в полдень прыгает козленком,
Под вечер — темен, как мертвец.

То ходит гоголем-мужчиной,
То вьется бабой вкруг меня,
А если дождик — пахнет псиной
И шерстку лижет у огня.

Я прежде всем себя тревожил:
Хотел того, мечтал о том…
А с ним мой дом… не то, что ожил,
Но затянулся, как пушком.

И нежно-сонно, и темно...
Мне с дьяволенком сладко-скучно...
Дитя, старик, — не все ль равно?

Такой смешной он, мягкий, хлипкий,
Как разлагающийся гриб.
Такой он цепкий, сладкий, липкий,
Все липнул, липнул — и прилип.

И оба стали мы — едины.
Уж я не с ним — я в нем, я в нем!
Я сам в ненастье пахну псиной
И шерсть лижу перед огнем...

Стихотворение Зинаиды Гиппиус «Дьяволенок» на английском.
(Zinaida Gippius in english).