Vladimir Mayakovsky
An amazing adventure of Vladimir Mayakovsky

at Pushkino, Akulov Hill,
Rumyantsev s dacha,
27 versts from Moscow
by Yaroslavl railway.

The sunset blazed like sixty suns.
July was under way.
The heat was dense,
the heat was tense,
upon that summer’s day.
The slope near Pushkino swelled up
into Akulov Hill,
while at the foot
a village stood,
roofs like a warped-up frill.
Behind the village
was a hole;
by evening, sure though slow,
into that hole
the sun would roll,
to sleep, for all I know.
And then,
next morning,
crimson-clad,
the sun would rise
and shine,
till finally it made me mad —
the same each blasted time!
Till once
so crazy I became
that all turned pale with fright.
“Get down, you loafer!”
to the sun
I yelled with all my might.
“Soft job, sun,” I went on to shout,
“this coming up to roast us,
while I must sit,
year in, year out,
and draw these blooming posters!”
“Look here,” I cried, “you Goldy-Head,
it’s time you changed your ways.
Why not step in for tea, instead
of rise, and set, and blaze?”
My lucky stars!
What have I done!
Corona, beams and all,
itself,
with giant strides
the sun
is coming at my call.
I try to cover up my fear,
retreating lobster-wise;
it’s coming,
it’s already near,
I see its white-hot eyes.
Through door and window,
chink
and crack
it crammed into the room.
Then stopped
to get its hot breath back,
and blimey, did it boom!
“I’m changing my itin’rary
the first time since creation.
Now, poet,
out with jam and tea,
else why this invitation?”
Myself scarce fit
to match two words,
half-barmy with the heat,
I somehow nodded
kettlewards:
“Come on, orb,
take a seat!”
That hollering won’t come to good.
My impudence be dashed!
Thought I
and sat
as best I could
upon the bench,
abashed.
But strange to say,
with every ray
I felt the stiffness ease,
and cramped formality gave way
to frankness by degrees.
I spoke of this
and spoke of that,
about the beastly ROSTA
“There, there,” he said,
“don’t sulk, my lad,
there’s things worse than a poster.
You s’pose it’s easier to shine
all day up there?
Just try.
But since the job’s been earmarked
mine,
my motto’s
do or die!”
This way till dark we chatted on,
till former night, precisely.
Huh,
dark indeed!
All shyness gone,
we got along quite nicely.
And pretty soon right chummily
I thump him on the shoulder,
and he hits back,
“Why, you and me,
that’s two, so let’s be bolder!
Come, poet, up!
Let’s sing and shine,
however dull the earth is.
I’ll pour the sunshine that is mine,
and you —
your own,
in verses!”
The walls of gloom,
the jails of night
our double salvo crushed,
and helter-skelter,
verse and light
in jolly tumult rushed.
The sun gets tired
and says good night
to sleep away his cares,
then I blaze forth with all my might,
and day once more upflares.
Shine up on high,
shine down on earth,
till life’s own source runs dry —
shine on —
for all your blooming worth,
so say
both sun
and I!

Translated by Dorian Rottenberg

Владимир Маяковский
Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче

(Пушкино, Акулова гора, дача Румянцева,
27 верст по Ярославской жел. дор.)

В сто сорок солнц закат пылал,
в июль катилось лето,
была жара,
жара плыла —
на даче было это.
Пригорок Пушкино горбил
Акуловой горою,
а низ горы —
деревней был,
кривился крыш корою.
А за деревнею —
дыра,
и в ту дыру, наверно,
спускалось солнце каждый раз,
медленно и верно.
А завтра
снова
мир залить
вставало солнце а́ло.
И день за днем
ужасно злить
меня
вот это
стало.
И так однажды разозлясь,
что в страхе все поблекло,
в упор я крикнул солнцу:
«Слазь!
довольно шляться в пекло!»
Я крикнул солнцу:
«Дармоед!
занежен в облака ты,
а тут — не знай ни зим, ни лет,
сиди, рисуй плакаты!»
Я крикнул солнцу:
«Погоди!
послушай, златолобо,
чем так,
без дела заходить,
ко мне
на чай зашло бы!»
Что я наделал!
Я погиб!
Ко мне,
по доброй воле,
само,
раскинув луч-шаги,
шагает солнце в поле.
Хочу испуг не показать —
и ретируюсь задом.
Уже в саду его глаза.
Уже проходит садом.
В окошки,
в двери,
в щель войдя,
валилась солнца масса,
ввалилось;
дух переведя,
заговорило басом:
«Гоню обратно я огни
впервые с сотворенья.
Ты звал меня?
Чаи́ гони,
гони, поэт, варенье!»
Слеза из глаз у самого —
жара с ума сводила,
но я ему —
на самовар:
«Ну что ж,
садись, светило!»
Черт дернул дерзости мои
орать ему, —
сконфужен,
я сел на уголок скамьи,
боюсь — не вышло б хуже!
Но странная из солнца ясь
струилась, —
и степенность
забыв,
сижу, разговорясь
с светилом постепенно.
Про то,
про это говорю,
что-де заела Роста,
а солнце:
«Ладно,
не горюй,
смотри на вещи просто!
А мне, ты думаешь,
светить
легко?
— Поди, попробуй! —
А вот идешь —
взялось идти,
идешь — и светишь в оба!»
Болтали так до темноты —
до бывшей ночи то есть.
Какая тьма уж тут?
На «ты»
мы с ним, совсем освоясь.
И скоро,
дружбы не тая,
бью по плечу его я.
А солнце тоже:
«Ты да я,
нас, товарищ, двое!
Пойдем, поэт,
взорим,
вспоем
у мира в сером хламе.
Я буду солнце лить свое,
а ты — свое,
стихами».
Стена теней,
ночей тюрьма
под солнц двустволкой пала.
Стихов и света кутерьма —
сияй во что попало!
Устанет то,
и хочет ночь
прилечь,
тупая сонница.
Вдруг — я
во всю светаю мочь —
и снова день трезвонится.
Светить всегда,
светить везде,
до дней последних донца,
светить —
и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой —
и солнца!

Перевод стихотворения Владимира Маяковского «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче» на английский.
>