Nikolay Klyuev
To the slanderers of art

Furious, I rebuke you in sorrow.
For ten years, you did not allow
The horse of poetry, with its bridle
Of diamonds, its hooves of gold, saddle
Hand-stitched in harmony, one single fist of oats, Nor,
drunk with meadow dew, did you let
It go free to refresh the swan‟s gimpy wing!
Wolf bite, the rack, nor the mines could bring
More betrayal, torture and deceit
To the Russian Pegasus in its stone pit
While stabs of pain caught in its mane
Sapped its blood like drought saps grain
So that it can’t ripen and grow gold To
wed the yearned for common good.
From the harvest barn where Pushkin — Koltsov —
Esenin were crowned with cornflower wreathes,
You schemed to soften your divorce
From that spirited steed with sprouts of verse
Fresh from newly plowed furrows,
As excessive as stars casting magic echoes Across
the basin of a lake like flies.
Ripples lapped strings and swarmed prophesies.

But still on ardent hooves, shod
Deliberately in gold,
He nips a nap in his stone quarries,
Sails over the Kama River, whinnies
Past Kolomna, on to the Baltic shore!..
Do verses, fed on oats, yet shine as clear
As when a nightingale’s song is heard,
Ablaze like Klyuev‟s beard,
Where almost defeated he guards
The cave of the Sirens‟ hoards,
Like beryls — like sapphires?..
And from the plowed furrows of Tver,
With mice in its antique forests,
Has Klychkov unraveled remnants
Of verses — freshly budded firs,
And paid out the dawn in his eyes
With bones that death had picked over,
The ravens’ grit — their black laughter!?
Akhmatova — a jasmine bush,
Scorched by asphalt and gray pitch —
Is she lost on the path through the dark pits Where
Dante passed and the air was parched,
Or is she a nymph spinning flax into crystals?
Among Russian women, remote and subtle Anna
is a cloud at sunset who shimmers
Streaks of gray light on the crack-willow trees!
Sheaves of wormwood bowing on the steppes,
Half-Cossack, half-centaur,
In whose songs abusive kettle drums roar,
Silks of Baghdad, pearls in heaps,
Joyfully — he washed in the Irtysh.
And orders pikes with a vodka-beer mix For
friends and self, — and in the truth of song
Causes them to flourish where poetry belongs.
Not for you, great-grandson of Ermak!
For the pine forest centaur pounding back
Across the steppes and fields of rye,
I opened wide the sturgeon’s gills, A guest
from my underwater cell, And drank my
fill of a schismatic’s potion.
The narwhale’s legendary home, And
through broad wormwood gullies, His
hooves, his mane, glows!
As the pearl-frothing whale and sturgeon foretold!

I am angry at you, you nasal ravens
Who are neither reed-pipes nor echoing pines
Nor a youth in rivulets of curled hair,
Incapable of singing lullabies in crimson October
When the maple leaves like scraps afire
Rush from the wooded cliffs in a cimbalom choir,
And the wind-horse soars with saddle-cloth of rain
To the high crag, rearing up without burden,
His lightening hooves stamping out fires,
Striking downwards until the eagle cries,
Whinnying over precipices, mane flowing free.
But I detain you, in truth you are no beauty!
That proud banner in the splashing of the dawn,
Stands like spreading wings lit by song,
Contractions of nettles, interjections of tall weeds,
But I am not at the feast of the century
And my melodic beard falls thunderous, — Basaltic
avalanche — an artist’s tears
Like the lilies of the fields of Jericho!..
For you I shudder — pathetic ravens, you
With your sulfurous lack-lyric verses
On lifeless paper copies in churchyards
For the hedgehogs, locusts and snails! . .
Beyond your humdrum life a lion snarls,
And beyond unwelcome gray hairs of mine I
push away the charging swans.
All is to the East, through saffron,12
Honey-gold and mussel-flecked rose-coral,
Spreading across the Russian willows,
With Corinthian harps ringing,
And from the Pechenegs to Bishkek13
Everywhere songs are flowering,
The marvelous horse is grazing,
Feeding on ripening berries,
He smiles a grassy smile before the gate,
Himself plunged in a swamp of daydreams, And
from the depth of his heart a new day rings
Resoundingly like bees in spring.
In grass Anatol the magician
Stands, — but my poems, flowers of fate,
Are patterned like a Hindu carpet
Woven from twine and coarse jute,
Repetitious with arabesques — ad nauseam!
But hark! The furious steed whinnies
Like glorious breakers surging towards dunes,
A trumpet of triumph, a vast organ, A Titan
calling the young to celebration!

Translated by Don Mager

Николай Клюев
Клеветникам искусства

Я гневаюсь на вас и горестно браню,
Что десять лет певучему коню,
Узда алмазная, из золота копыта,
Попона же созвучьями расшита,
Вы не дали и пригоршни овса
И не пускали в луг, где пьяная роса
Свежила б лебедю надломленные крылья!
Ни волчья пасть, ни дыба, ни копылья
Не знали пытки вероломней, —
Пегасу русскому в каменоломне
Нетопыри вплетались в гриву
И пили кровь, как суховеи ниву,
Чтоб не цвела она золототканно
Утехой брачною республике желанной!
Чтобы гумно, где Пушкин и Кольцов
С Есениным в венке из васильков,
Бодягой поросло, унылым плауном,
В разлуке с песногривым скакуном,
И с молотьбой стиха свежее борозды
И непомернее смарагдовой звезды,
Что смотрит в озеро, как чаша, колдовское,
Рождая струнный плеск и вещих сказок рои!

Но у ретивого копыта
Недаром золотом облиты,
Он выпил сон каменоломный
И ржет на Каме, под Коломной
И на балтийских берегах!..
Овсянки, явственны ль в стихах
Вам соловьиные раскаты,
И пал ли Клюев бородатый,
Как дуб, перунами сраженный,
С дуплом, где Сирин огневейный
Клад стережет — бериллы, яхонт?..
И от тверских дубленых пахот,
С антютиком лесным под мышкой,
Клычков размыкал ли излишки
Своих стихов — еловых почек,
И выплакал ли зори-очи
До мертвых костяных прорех
На грай вороний — черный смех?!
Ахматова — жасминный куст,
Обожженный асфальтом серым,
Тропу утратила ль к пещерам,
Где Данте шел и воздух густ,
И нимфа лен прядет хрустальный?
Средь русских женщин Анной дальней
Она как облако сквозит
Вечерней проседью ракит!
Полыни сноп, степное юдо,
Полуказак, полукентавр,
В чьей песне бранный гром литавр,
Багдадский шелк и перлы грудой,
Васильев — омуль с Иртыша.
Он выбрал щуку и ерша
Себе в друзья, — на песню право,
Чтоб цвесть в поэзии купавой, —
Не с вами правнук Ермака!
На стук степного батожка,
На ржанье сосунка-кентавра
Я осетром разинул жабры,
Чтоб гость в моей подводной келье
Испил раскольничьего зелья,
В легенде став единорогом,
И по родным полынным логам
Жил гривы заревом, отгулами копыт!
Так нагадал осетр, и вспенил перлы кит!

Я гневаюсь на вас, гнусавые вороны,
Что ни свирель ручья, ни сосен перезвоны,
Ни молодость в кудрях, как речка в купыре,
Вас не баюкают в багряном октябре,
Когда кленовый лист лохмотьями огня
Летит с лесистых скал, кимвалами звеня,
И ветер-конь в дождливом чепраке
Взлетает на утес, вздыбиться налегке,
Под молнии зурну копытом выбить пламя
И вновь низринуться, чтобы клектать с орлами
Иль ржать над пропастью потоком пенногривым.
Я отвращаюсь вас, что вы не так красивы!
Что знамя гордое, где плещется заря,
От Песен зйстите крылом нетопыря,
Крапивой полуслов, бурьяном междометий,
Не чуя пиршества столетий,
Как бороды моей певучую грозу, —
Базальтовый обвал — художника слезу,
О лилии с полей Иерихона!..
Я содрогаюсь вас, убогие вороны,
Что серы вы, в стихе не лирохвосты,
Бумажные размножили погосты
И вывели ежей, улиток, саранчу!..
За будни львом на вас рычу
И за мои нежданные седины
Отмщаю тягой лебединой!
Всё на восток, в шафран и медь,
В кораллы розы нумидийской,
Чтоб под ракитою российской
Коринфской арфой отзвенеть
И от Печенеги до Бийска
Завьюжить песенную цветь,
Где конь пасется диковинный,
Питаясь ягодой наливной,
Травой-улыбой, приворотом,
Что по фантазии болотам
И на сердечном глыбком дне
Звенят, как пчелы по весне!
Меж трав волшебных Анатолий, —
Мой песноглаз, судьба-цветок,
Ему ковер индийских строк,
Рязанский лыковый уток,
С арабским бисером — до боли!
Чу! Ржет неистовый скакун
Прибоем слав о гребни дюн
Победно-трубных, как органы,
Где юность празднуют титаны!

Перевод стихотворения Николая Клюева «Клеветникам искусства» на английский.