Kaip kreida, kaip kreida tavo veidas.
Vos pažįstama pasidarei
Ir drebėdama, žvilgsnį nuleidus
Man šampano paduodi taurėj.
Tu liūdi, nusisukus gracingai.
Viską aš jau seniai suprantu.
Bet išgersiu — išgersiu ryžtingai
Visą taurę, kur padavei tu.
Ir vidurnaktį, žvakėms užgesus,
Kai košmarai į lovą suskries —
Tie košmarai, smaugėjai atgrasūs —
Aš pajusiu svaigimą mirties.
Pas tave aš ateisiu, mieloji,
Ir kalbėsiu svajingai mąslus:
„Sapnavau aš, kad slėnis žaliuoja,
O virš jo — toks auksinis dangus.
Aš nuo šiol nebebūsiu žiaurus tau.
Būk laiminga dabar su kitu —
Aš iš tolimo, tolimo būsto
Smerkimu nesužeisiu piktu.
Vėsiame pailsingame rojuj
Bus šviesu ir nė kiek neskaudu.
Ir saldu man — neverki, brangioji! —
Jog tai tu man įpylei nuodų.“
«Ты совсем, ты совсем снеговая,
Как ты странно и страшно бледна!
Почему ты дрожишь, подавая
Мне стакан золотого вина?»
Отвернулась печальной и гибкой…
Что я знаю, то знаю давно,
Но я выпью и выпью с улыбкой
Все налитое ею вино.
А потом, когда свечи потушат,
И кошмары придут на постель,
Те кошмары, что медленно душат,
Я смертельный почувствую хмель…
И приду к ней, скажу: «дорогая,
Видел я удивительный сон,
Ах, мне снилась равнина без края
И совсем золотой небосклон.
«Знай, я больше не буду жестоким,
Будь счастливой, с кем хочешь, хоть с ним,
Я уеду, далеким, далеким,
Я не буду печальным и злым.
«Мне из рая, прохладного рая,
Видны белые отсветы дня…
И мне сладко — не плачь, дорогая, —
Знать, что ты отравила меня».