Irina Odoevtseva
He had said, Goodbye, my darling...

He had said, «Goodbye, my darling. Maybe
I won't come back — ever. Time will tell.»
And I walked off down the lane, not knowing
If this was the Summer Park — or Hell.

Silent. Empty. And the gate is, fastened.
But why should I now ever go home?
Stumbling like a blind man, by the black trees,
Somebody in white begins to roam.

She comes closer... till she stands beside me
It s a statue, bright in the moonglow.
She looks at me with her white eyes staring,
And she asks me in a voice turned low:

«What do you think of our trading places?
If a heart is stone, it doesn’t ache.
You will become stone; I’ll be the live one.
Stand there. Here’s my bow and shield. So take.»

All right,» I say — in a good agreement.
Here s my coat and shoes; they’re just your size.»
Then the statue turns her head to kiss me;
I see the white pupils of her eyes.

Then I notice my lips stop their moving.
My heart’s warm beat doesn’t sound at all.
Shield in hand and bow behind my shoulders,
I’m standing on a white pedestal.

Morning... and the early shuffle of the milkmaids.
Children and officials hurry... Add
Rain and weak wind, and the streetcars ringing
All the usual world of Petrograd.

Lord!... O Lord, I realize thin instant:
I can't stop loving my love, my man.
All in vain I turned into a statue;
Stone can last longer than one's heart can.

And she's leaving now — in my red-checkered
Coat — and humming a melodic strain,
While I still stand here — frozen and naked
In the dismal, pelting, autumn rain.

Translated by Vladimir Markov and Merrill Sparks

Ирина Одоевцева
Он сказал: — Прощайте, дорогая!..

Он сказал: — Прощайте, дорогая!
Я, должно быть, больше не приду.
По аллее я пошла, не зная,
В Летнем я саду или аду.

Тихо. Пусто. Заперты ворота.
Но зачем идти теперь домой?
По аллее черной белый кто-то
Бродит, спотыкаясь, как слепой.

Вот подходит ближе. Стала рядом
Статуя, сверкая при луне,
На меня взглянула белым взглядом,
Голосом глухим сказала мне:

— Хочешь, поменяемся с тобою?
Мраморное сердце не болит.
Мраморной ты станешь, я — живою,
Стань сюда. Возьми мой лук и щит.

— Хорошо, — покорно я сказала, —
вот мое пальто и башмачки.
Статуя меня поцеловала,
Я взглянула в белые зрачки.

Губы шевелиться перестали,
И в груди я слышу теплый стук.
Я стою на белом пьедестале,
Щит в руках, и за плечами лук.

Кто же я? Диана иль Паллада?
Белая в сиянии луны,
Я теперь — и этому я рада —
Видеть буду мраморные сны.

Утро… С молоком проходят бабы,
От осенних листьев ветер бур.
Звон трамваев. Дождь косой и слабый.
И такой обычный Петербург.

Господи! И вдруг мне стало ясно —
Я его не в силах разлюбить.
Мраморною стала я напрасно —
Мрамор будет дольше сердца жить.

А она уходит, напевая,
В рыжем, клетчатом пальто моем.
Я стою холодная, нагая
Под осенним ветром и дождем.

Стихотворение Ирины Одоевцевой «Он сказал: — Прощайте, дорогая!..» на английском.
(Irina Odoevtseva in english).