Boris Pasternak

Distant, the stars indifferently glimmered,
illumining the winding of the Road.
Out past a turn there stood the Mount of Olives,
and at its foot the river Kedron flowed.

The meadow broke off halfway from the end.
Reaching beyond, the Milky Way was there.
The silver-ashen olive trees were bent
on marching to the distance through that air.

Up at the end rose someone's garden plot.
He said to His desciples silently:
"My soul is sorrowed, even unto death.
Tarry ye here, O friends, and watch with Me"

Without resistance He had now renounced,
as borrowed things left merely in his trust,
omnipotence and powers of wonderwork,
and was like other mortals now, like us.

Horizons of the night now seemed the brink
of devastation and the ends of time.
The universe was voided of all things
and only in that garden life still climbed.

And gazing back up into the black chasm,
the space with neither end nor origin,
his body sweating blood, He prayed His Father
to let this deathcup pass away from Him.

His mortal agony allayed with prayer,
He left the garden. By the road He found
all His disciples had succumbed to slumber,
and lay spread sleeping on the roadside ground.

He woke them: "God has granted you to live
in these My days. Ye sprawl apart as clay.
Behold the hour is struck. The Son of Man
Himself unto the sinners shall betray."

Right as He spoke, a vagrant throng of slaves
appeared as if from sudden nothingness
with sword and torch. Before the mob enraged
came Judas mouthing up the traitor kiss.

Peter unsheathed his blade against the rabble,
smote off a servant's ear with the first blow,
but heard Him say "Lay down thy sword, O Man!
Thou shalt resolve no feud in steel. Let go.

Could not My Father raise the cosmic legions
in wingèd reinforcement where we stand?
Then not a hair of mine would come to harm,
whilst these my foes were blown apart like sands.

But now the Book of Life has reached a page
more precious than the holy things of men.
The Word which was sent forth must be fulfilled.
So, Father, let Thy will be done. Amen.

For ages like unto a parable
Pass by, and as they pass can burst ablaze
And for that awful majesty I will
Descend in willing torment to the grave

and from the grave upon the third day rise.
And even as the rafts down rivers go,
As caravans of barges through the dark
To me for judgement shall the ages flow."

Translated by A. Z. Foreman

Борис Пастернак
Гефсиманский сад

Мерцаньем звёзд далёких безразлично
Был поворот дороги озарён.
Дорога шла вокруг горы Масли́чной,
Внизу под нею протекал Кедро́н.

Лужайка обрывалась с половины.
За нею начинался Млечный путь.
Седые серебристые маслины
Пытались вдаль по воздуху шагнуть.

В конце был чей-то сад, наде́л земельный.
Учеников оставив за стеной,
Он им сказал: «Душа скорбит смертельно,
Побудьте здесь и бодрствуйте со мной».

Он отказался без противоборства,
Как от вещей, полученных взаймы,
От всемогущества и чудотворства,
И был теперь, как смертные, как мы.

Ночная даль теперь казалась краем
Уничтоженья и небытия.
Простор вселенной был необитаем,
И только сад был местом для житья.

И, глядя в эти чёрные провалы,
Пустые, без начала и конца,
Чтоб эта чаша смерти миновала,
В поту кровавом Он молил Отца.

Смягчив молитвой смертную истому,
Он вышел за ограду. На земле
Ученики, оси́ленные дремой,
Валялись в придорожном ковыле.

Он разбудил их: «Вас Господь сподобил
Жить в дни мои, вы ж разлеглись, как пласт.
Час Сына Человеческого про́бил.
Он в руки грешников себя предаст».

И лишь сказал, неведомо откуда
Толпа рабов и скопище бродяг,
Огни, мечи и впереди — Иуда
С предательским лобзаньем на устах.

Пётр дал мечом отпор головорезам
И ухо одному из них отсе́к.
Но слышит: «Спор нельзя решать железом,
Вложи свой меч на место, человек.

Неужто тьмы крылатых легионов
Отец не снарядил бы мне сюда?
И, волоска тогда на мне не тронув,
Враги рассеялись бы без следа.

Но книга жизни подошла к странице,
Которая дороже всех святынь.
Сейчас должно написанное сбыться,
Пускай же сбудется оно. Аминь.

Ты видишь, ход веков подобен притче
И может загореться на ходу.
Во имя страшного её величья
Я в добровольных муках в гроб сойду.

Я в гроб сойду и в третий день восстану,
И, как сплавляют по реке плоты,
Ко мне на суд, как баржи каравана,
Столетья поплывут из темноты».

Стихотворение Бориса Пастернака «Гефсиманский сад» на английском.
(Boris Pasternak in english).