Boris Pasternak
The Garden of Gethsemane

The twinkling stars in distant melancholies
Lit up the roadway curving through a wood.
The road meandered down the Mount of Olives;
The Kedron streamed untroubled at its foot.

At half its length the glade abruptly ended
And yielded to a sprawling Milky Way;
The gray and silver olive trees attempted
To tread on air while headed far away.

Down at the end lay someone’s plot and orchard.
He left disciples close by with a plea
And said to them, “My soul is torn and tortured.
Stay here, my friends, and be awake with me.”

He spurned omnipotence and thaumaturgy
As things on loan without a bit of fuss,
Without being belligerent or turgid,
And so became like mortals — one of us.

The night’s far reaches seemed a final exit
Of non-existence falling off a cliff.
The universe at large had been deserted.
The orchard was the only place to live.

He looked into the pitch-black gaping gorges —
Sheer emptiness on infinite display,
And begged the cup of death were not his fortunes,
And sweating blood, to Father did he pray.

His prayer having eased the deathly languor,
He stepped outside the fence and sadly found
Disciples who succumbed to peaceful slumber,
Sprawled in oblivious postures on the ground.

He woke them up. “The Lord in kindness blessed you
To live my days — and yet you’re in a swoon.
It’s time. This is the son of man’s last venue
Where he commits himself to sinners soon.”

He hardly finished speaking when a bogus
Cabal of thieves showed up — a lowlife mix,
With torches, swords, led by the scheming Judas,
A traitor’s kiss imprinted on his lips.

Brave Peter fought the mob that came to threaten
And slashed a cutthroat’s ear clean off, and then
He heard, “An argument requires no weapon.
Now, put away your sword, you, mortal man.

Would Father not have flown his myriad legions
Of warriors to rescue me instead.
The foes would have dispersed — forget allegiance —
Not daring to harm a hair on my head.

The Book of Life is on the page whose diction
Is cherished more than sanctity by men.
What has been written ought to reach fruition —
So be it, and it’s happening. Amen.

The centuries move like a fabled story
And may, while on the move, be set ablaze.
Now in the name of all its frightful glory
In self-caused pain I‘ll sink into the grave.

But from that grave there’s third-day resurrection.
And likened to huge rafts sent down a stream,
The ages will like barges in procession
From darkness sail to me to be redeemed.  

Translated by Yuri Menis

Борис Пастернак
Гефсиманский сад

Мерцаньем звёзд далёких безразлично
Был поворот дороги озарён.
Дорога шла вокруг горы Масли́чной,
Внизу под нею протекал Кедро́н.

Лужайка обрывалась с половины.
За нею начинался Млечный путь.
Седые серебристые маслины
Пытались вдаль по воздуху шагнуть.

В конце был чей-то сад, наде́л земельный.
Учеников оставив за стеной,
Он им сказал: «Душа скорбит смертельно,
Побудьте здесь и бодрствуйте со мной».

Он отказался без противоборства,
Как от вещей, полученных взаймы,
От всемогущества и чудотворства,
И был теперь, как смертные, как мы.

Ночная даль теперь казалась краем
Уничтоженья и небытия.
Простор вселенной был необитаем,
И только сад был местом для житья.

И, глядя в эти чёрные провалы,
Пустые, без начала и конца,
Чтоб эта чаша смерти миновала,
В поту кровавом Он молил Отца.

Смягчив молитвой смертную истому,
Он вышел за ограду. На земле
Ученики, оси́ленные дремой,
Валялись в придорожном ковыле.

Он разбудил их: «Вас Господь сподобил
Жить в дни мои, вы ж разлеглись, как пласт.
Час Сына Человеческого про́бил.
Он в руки грешников себя предаст».

И лишь сказал, неведомо откуда
Толпа рабов и скопище бродяг,
Огни, мечи и впереди — Иуда
С предательским лобзаньем на устах.

Пётр дал мечом отпор головорезам
И ухо одному из них отсе́к.
Но слышит: «Спор нельзя решать железом,
Вложи свой меч на место, человек.

Неужто тьмы крылатых легионов
Отец не снарядил бы мне сюда?
И, волоска тогда на мне не тронув,
Враги рассеялись бы без следа.

Но книга жизни подошла к странице,
Которая дороже всех святынь.
Сейчас должно написанное сбыться,
Пускай же сбудется оно. Аминь.

Ты видишь, ход веков подобен притче
И может загореться на ходу.
Во имя страшного её величья
Я в добровольных муках в гроб сойду.

Я в гроб сойду и в третий день восстану,
И, как сплавляют по реке плоты,
Ко мне на суд, как баржи каравана,
Столетья поплывут из темноты».

Стихотворение Бориса Пастернака «Гефсиманский сад» на английском.
(Boris Pasternak in english).