Alexander Blok
On death

To G. Chulkov

I wander more and more about the city.
More and more see Death. And I smile
A reasonable smile. Well, what of that?
So I would have it. It is my nature thus to know
That death will come to me too, in its time.

I walked along the road beside the races.
The golden day dozed on piles of gravel.
And behind a blank fence the racehorse
Lay green under the sun. There
Stalks of grass roused by spring and dandelions
Slept in the laughing sun. And far assay
The grandstand pressed its flat roof down
On the crowd of idlers and dandies. Little flags.
Variegated, flew here and there. .And on the fence
The passersby sat and gaped.

I walked and listened to the rapid chase of horses
Over the springy turf. And the rapid thudding
Of the hooves. Then, a sudden shout —
“He’s fallen! He's fallen!” they shouted on the fence.
And jumping up on a little stump,
I saw it all in a glance: the gaily colored jockeys
Were flying far away toward the post.
Just behind them galloped a horse
Without a rider, flinging up its stirrups.
And through the foliage of a leafy birch.
Quite close to me, a jockey lay.
In yellow, amidst the greenery of spring crops.
On his back, with his face upturned
To the profound and tender sky.
He lay there for an age it seemed, his hands outspread.
His leg tucked up under him. He lay so comfortably.
Already people were running toward him.
In the distance. Its slow spokes twinkling, a landau
Moved gently. People ran up to him.
And lifted him...

        And a yellow leg hung
Helpless in the taut riding breeches. His head
Lolled anyhow upon his shoulders.
The landau arrived. They laid
This jockey in his chicken-yellow outfit
So carefully, so gently
On its cushions. A man
Jumped clumsily up on the footboard, froze,
Supporting the head and legs,
And the portentous coachman drove back,
And the spokes turned just as slowly,
Coachbox, axles, splashboards twinkled ...

To die so well and willingly!
He’d galloped all his life, with one persistent thought —
To get there first. And in this gallop
A winded horse stumbled,
His legs could no longer hold the saddle,
The old stirrups whipped up,
And thrown by the shock he flew,
With the back of his neck smote his native
Springtime, hospitable earth,
And at that moment through his brain flashed
His essential thoughts. They passed
And he was dead. His eyes died,
And a corpse gazed dreamily at heaven.

Once I was wandering along the shore.
Workmen were unloading wood, bricks, and coal
From barges. And the river
Was the bluer for the whiteness of the foam.
Their burnt bodies glanced through
The unfastened collars of their shirts,
And the bright eyes of prodigal Russia
Gleamed sternly from their blackened faces.
Here barefoot children
Mashed piles of yellow sand,
And stole now bricks, now billets of wood,
Now logs. And hid. While there,
They were already taking to their heels, dirty heels,
And their mothers, with slack breasts
Under dirty frocks, waited for them, cursing,
And boxed their ears, and took away the wood,
The bricks, the timber. And hauled them,
Bent under the heavy burden, far away.
And trooping merrily back,
The children started their thieving again:
One a billet, another a brick.
Anti suddenly there was a loud splash and a shout:
“He’s fallen! He’s fallen!” they cried again from the barge.
One of the workmen let go the handle of his barrow,
Pointing somewhere in the water,
And the motley crowd of shirts rushed
There, where on the grass of the bank itself,
Among the cobblestones, lay a small bottle.
One man dragged a boat hook.

        And between the piles,
Driven in close by the bank
A man rocked gently on the waves,
In a shirt and torn trousers.
One man seized him, another lent a hand,
And a long attenuated body,
Pouring a torrent of water,
Was dragged onto the bank and laid out.
A policeman, his saber crashing against the rocks,
For some reason laid a cheek against the wet
Chest, and listened diligently,
Probably to the heart. A crowd collected,
And each newcomer asked
The same stupid questions.
When did he fall? How long had he been
In the water? How much had he drunk?
Then all began quietly to disperse.
And I went on my way, and listened
As an earnest but quite inebriated workman
Declared authoritatively to another
That drink kills people every day.

I shall wander on. While there’s still sun
And heat, a heavy
Head, and dull thoughts —

        Heart!
Be you my leader! Look on
Death with a smile. You yourself will tire,
Will not endure the jolly life
I lead. Such love
And hate as I hold in myself
People don’t tolerate.

        I wish
To look into human eyes forever,
Drink wine, kiss women,
Fill with passionate desire the evenings,
When the heat by day stops one from dreaming,
And singing songs!
And to hear the wind in the world!

Translated by Geoffrey Thurley

Александр Блок
О смерти

Всё чаще я по городу брожу.
Всё чаще вижу смерть — и улыбаюсь
Улыбкой рассудительной. Ну, что же?
Так я хочу. Так свойственно мне знать,
Что и ко мне придет она в свой час.

Я проходил вдоль скачек по шоссе.
День золотой дремал на грудах щебня,
А за глухим забором — ипподром
Под солнцем зеленел. Там стебли злаков
И одуванчики, раздутые весной,
В ласкающих лучах дремали. А вдали
Трибуна придавила плоской крышей
Толпу зевак и модниц. Маленькие флаги
Пестрели там и здесь. А на заборе
Прохожие сидели и глазели.

Я шел и слышал быстрый гон коней
По грунту легкому. И быстрый топот
Копыт. Потом — внезапный крик:
"Упал! Упал!" — кричали на заборе,
И я, вскочив на маленький пенёк,
Увидел всё зараз: вдали летели
Жокеи в пестром — к тонкому столбу.
Чуть-чуть отстав от них, скакала лошадь
Без седока, взметая стремена.
А за листвой кудрявеньких березок,
Так близко от меня — лежал жокей,
Весь в желтом, в зеленях весенних злаков,
Упавший навзничь, обратив лицо
В глубокое ласкающее небо.
Как будто век лежал, раскинув руки
И ногу подогнув. Так хорошо лежал.
К нему уже бежали люди. Издали,
Поблескивая медленными спицами, ландо
Катилось мягко. Люди подбежали
И подняли его...

        И вот повисла
Беспомощная желтая нога
В обтянутой рейтузе. Завалилась
Им на плечи куда-то голова...
Ландо подъехало. К его подушкам
Так бережно и нежно приложили
Цыплячью желтизну жокея. Человек
Вскочил неловко на подножку, замер,
Поддерживая голову и ногу,
И важный кучер повернул назад.
И так же медленно вертелись спицы,
Поблескивали козла, оси, крылья...

Так хорошо и вольно умереть.
Всю жизнь скакал — с одной упорной мыслью,
Чтоб первым доскакать. И на скаку
Запнулась запыхавшаяся лошадь,
Уж силой ног не удержать седла,
И утлые взмахнулись стремена,
И полетел, отброшенный толчком...
Ударился затылком о родную,
Весеннюю, приветливую землю,
И в этот миг — в мозгу прошли все мысли,
Единственные нужные. Прошли —
И умерли. И умерли глаза.
И труп мечтательно глядит наверх.
Так хорошо и вольно.

Однажды брел по набережной я.
Рабочие возили с барок в тачках
Дрова, кирпич и уголь. И река
Была еще синей от белой пены.
В отстегнутые вороты рубах
Глядели загорелые тела,
И светлые глаза привольной Руси
Блестели строго с почерневших лиц.
И тут же дети голыми ногами
Месили груды желтого песку,
Таскали — то кирпичик, то полено,
То бревнышко. И прятались. А там
Уже сверкали грязные их пятки,
И матери — с отвислыми грудями
Под грязным платьем — ждали их, ругались
И, надавав затрещин, отбирали
Дрова, кирпичики, бревёшки. И тащили,
Согнувшись под тяжелой ношей, вдаль.
И снова, воротясь гурьбой веселой,
Ребятки начинали воровать:
Тот бревнышко, другой — кирпичик...

И вдруг раздался всплеск воды и крик:
"Упал! Упал!" — опять кричали с барки.
Рабочий, ручку тачки отпустив,
Показывал рукой куда-то в воду,
И пестрая толпа рубах неслась
Туда, где на траве, в камнях булыжных,
На самом берегу — лежала сотка.
Один тащил багор.

        А между свай,
Забитых возле набережной в воду,
Легко покачивался человек
В рубахе и в разорванных портках.
Один схватил его. Другой помог,
И длинное растянутое тело,
С которого ручьем лилась вода,
Втащили на берег и положили.
Городовой, гремя о камни шашкой,
Зачем-то щеку приложил к груди
Намокшей, и прилежно слушал,
Должно быть, сердце. Собрался народ,
И каждый вновь пришедший задавал
Одни и те же глупые вопросы:
Когда упал, да сколько пролежал
В воде, да сколько выпил?
Потом все стали тихо отходить,
И я пошел своим путем, и слушал,
Как истовый, но выпивший рабочий
Авторитетно говорил другим,
Что губит каждый день людей вино.

Пойду еще бродить. Покуда солнце,
Покуда жар, покуда голова
Тупа, и мысли вялы...

        Сердце!
Ты будь вожатаем моим. И смерть
С улыбкой наблюдай. Само устанешь,
Не вынесешь такой веселой жизни,
Какую я веду. Такой любви
И ненависти люди не выносят,
Какую я в себе ношу.

        Хочу,
Всегда хочу смотреть в глаза людские,
И пить вино, и женщин целовать,
И яростью желаний полнить вечер,
Когда жара мешает днем мечтать
И песни петь! И слушать в мире ветер!

Перевод стихотворения Александра Блока «О смерти» на английский.