Vladislav Khodasevich
The House

There was a house here. They recently dismantled
the upstairs for firewood, leaving just the rough
lower stonework structure. I go there
often of an evening to relax. The open sky
and green trees in the little courtyard
rise up so fresh from all that's fallen,
and there's the clear outline of the wide
window-frames. A tumbled beam resembles
a column. A musty chill is coming
from the piles of rubble and debris
filling up the rooms, where once
the people nested...
Where they quarrelled, they reconciled, they
stored up greasy money in a stocking
for a rainy day; where in the stuffy dark
spouses embraced; where they sweated
in a fever's heat; where people were born
and died in private — all of it now
open to the passer-by. O, blessed is he
whose untrammelled foot treads cheerfully
on this dust, and whose indifferent staff
can knock against the abandoned walls!
The royal palace of great Rameses
or an unknown labourer's shack, they're
equal to the wanderer, taking the same
comfort in the song of passing time; whether
ceremonious ranks of columns, or gaps
from yesterday's doors, much the same
they lead the traveller from one emptiness
into another...

        With a pattern of broken banisters
the stairs are walking up into the sky,
and where the landing has been interrupted
seems to me like an elevated podium.
But there's no orator. And in the sky
the evening star has started shining,
instigator of high-flown meditations.

Yes, Time: you are so good. It's good
to inhale your awful spaciousness.
Why hide the fact? The human heart
is playing like an infant fresh from sleep,
when war, or famine, or civil turmoil
swoop down suddenly, and shake the earth;
the times like opening skies will gape apart
and man will throw himself, and his ever —
unsatisfied soul, longingly into the deep.

Like a bird up in the air, a fish in the ocean,
a slippery worm in a damp layer of earth,
like a salamander in flames — man lives
in time. A half-wild nomad, using the moon's
changes and sketched-out constellations,
he makes attempts to measure the abyss,
with his unpractised letters noting down
events like islands plotted on a map...
But son displaces father. Cities, empires,
scriptures, truths — they pass away. And man
breaks and builds up again with equal joy.
He has invented history — what a pleasure!
And with both horror and a secret lust
the madman watches how, somewhere between
the past and the future — like clear water
slipping between the fingers — unceasingly
life is trickling away. And the heart flutters
like the flag aloft on the mast of a ship,
between the recollection and the hope
— that memory of a future...

        But here —
the rustle of footsteps. A hunched old woman
carrying a big sack. With a wrinkled hand
she's ripping down old oakum off the walls,
pulling out laths. I go up silently
to help her, and in pleasant harmony
we do some of the work for time. It's darker:
out from behind the walls a green crescent rises,
its feeble light, like a little stream, flows
over the glazed tiles of the collapsing stove.

Translated by Peter Daniels

Владислав Ходасевич
Дом

Здесь домик был. Недавно разобрали
Верх на дрова. Лишь каменного низа
Остался грубый остов. Отдыхать
Сюда по вечерам хожу я часто. Небо
И дворика зеленые деревья
Так молодо встают из-за развалин,
И ясно так рисуются пролеты
Широких окон. Рухнувшая балка
Похожа на колонну. Затхлый холод
Идет от груды мусора и щебня,
Засыпавшего комнаты, где прежде
Гнездились люди...
Где ссорились, мирились, где в чулке
Замызганные деньги припасались
Про черный день; где в духоте и мраке
Супруги обнимались; где потели
В жару больные: где рождались люди
И умирали скрытно, — всё теперь
Прохожему открыто. — О, блажен,
Чья вольная нога ступает бодро
На этот прах, чей посох равнодушный
В покинутые стены ударяет!
Чертоги ли великого Рамсеса,
Поденщика ль безвестного лачуга —
Для странника равны они: всё той же
Он песенкою времени утешен;
Ряды ль колонн торжественных иль дыры
Дверей вчерашних – путника всё так же
Из пустоты одной ведут они в другую
Такую же...

        Вот лестница с узором
Поломанных перил уходит в небо,
И, обрываясь, верхняя площадка
Мне кажется трибуною высокой.
Но нет на ней оратора. — А в небе
Уже горит вечерняя звезда,
Водительница гордого раздумья.

Да, хорошо ты, время. Хорошо
Вдохнуть от твоего ужасного простора.
К чему таиться? Сердце человечье
Играет, как проснувшийся младенец,
Когда война, иль мор, или мятеж
Вдруг налетят и землю сотрясают;
Тут рaзвepзaются, как небо, времена —
И человек душой неутолимой
Бросается в желанную пучину.

Как птица в воздухе, как рыба в океане,
Как скользкий червь в сырых пластах земли,
Как салaмaндpa в пламени – так человек
Во времени. Кочевник полудикий,
По смене лун, по очеркам созвездий
Уже он силится измерить эту бездну
И в письменах неопытных заносит
События, как острова на карте...
Но сын отца сменяет. Грады, царства,
Законы, истины — преходят. Человеку
Ломать и строить — равная услада:
Он изобрел историю — он счастлив:
И с ужасом и с тайным сладострастьем
Следит безумец, как между минувшим
И будущим, подобно ясной влаге,
Сквозь пальцы уходящей, — непрерывно
Жизнь утекает. И трепещет сердце,
Как легкий флаг на мачте корабельной.
Между воспоминаньем и надеждой —
Сей памятью о будущем...

        Но вот —
Шуршат шаги. Горбатая старуха
С большим кулем. Морщинистой рукой
Она со стен сдирает паклю, дранки
Выдергивает. Молча подхожу
И помогаю ей, и мы в согласье добром
Работаем для времени. Темнеет,
Из-за стены встает зеленый месяц,
И слабый свет его, как струйка, льется
По кафелям обрушившейся печи.

Перевод стихотворения Владислава Ходасевича «Дом» на английский.