Vladimir Mayakovsky
Contagious cargo

The steamer hove in,
                                  hooted,
                                               roared,
and,
        runaway convict,
                                   they've chained’er.
700
       humans on hoard.
Negroes —
               the remainder.
Out of a launch
                         to the steamer decks.
Popping
              up
                   for inspection,
the doctor squints
                             through tortoise-shell specs:
“Anyone got infection?”
Pimples well-powdered,
                                       features well-washed,
swaying and swaggering coyly,
the first class
                      filed
                              as the doctor watched
with smile
                urbane and oily.
From double-barreller nostrils
                                               exhaling
blue smoke
                   in a cunning ring,
headmost came
                          in a diamond halo
Swift —
          the porker king.
A yard
           from his snigger
                                     the stinkpipe stuck.
Go,
      pry into clients like these!
Under cambric vest,
                                under silken trunks,
go and discern
                        disease.
Island!
           To abstinence
                                 take recourse.
Don’t let him beyond the docks.
But no —
           the captain
                             salutes, in due course,
and Swift is let loose
                                with the pox.
First class done with,
                                  the second class goes
in
   for examination.
The doctor pokes
                           into ear and nose,
the picture of irritation.
The doctor sneered,
                                 and the doctor scowled,
jowls
        all askew
                       with spleen,
then sent three blokes
                                   from the second class crowd
for a couple of days’ quarantine.
After the second class
                                    loomed the third,
black
         with niggers
                             as ink.
The doctor
                  looked at his watch.
                                                  disturbed,
“Cocktail-hour,
                        I should think.
Off!
       and shut ’em up in the hold.
Ill —
     clear as day!”
                           he stated.
“Dirty vagabonds!
                             And, all told,
not one of ’em
                       vaccinated.”
Down
          in the hold
                           he sprawls, Tom Jackson,
hell of a pain
                     in his noddle.
Tomorrow
                they’ll jab him
                                      with smallpox vaccine
and home
                 Tom Jackson’ll toddle.
Tommy,
            he’s got a wife on shore;
hair — like a soft black cushion,
and skin —
               the sleekest you ever saw,
just like
            Black Lion shoeshine.
While Tom
                  went tramping
                                         for work
                                                       abroad
— Cuba’s got eyes
                               for beauty —
his wife
             got sacked
                               for what the boss called
dodgin’ her nat’ral duty.
The moon chucks coins
                                       on the ocean bed —
dive in
           and all ills will mend.
No meat whole weeks,
                                    no meal 'n' no bread,
just pineapples
                         weeks on end.
Another steamer
                           screwed in by its screw —
’s weeks
               till the next’ll be coinin’.
I lunger’s no help
                            in pulling through.
Ah, Tommy don’t love me,
                                          Tommy ain’t true,
shares his mat with a white,
                                             does Tommy.
No way of earning,
                               no chance to steal —
police
          under parasols
                                  everywhere.
And Swift —
                 those exotics make him feel
lascivious
                as a terrier.
Old Sallow
                 perspired
                                under trunks and vest
at flesh
            so juicy and black.
He poked
                his bucks
                                at the face, the breast —
at the moons
                     with famine slack.
Then grappled
                        hunger,
                                     that lifelong foe,
with heavy-weight
                             faithfulness.
Inside
          was the clear decision
                                              NO,
yet lips
            broke huskily:
                                   YES. . . .
Already pushing
                           the door with his shoulder
was festering Mister Swift.
And time
               wasn’t
                           a minute older
when up they were whisked by the lift.
Tom
       turned up
                       in a week or so
and a fortnight through
                                     slept fast,
glad
       that they’d be
                             with bread and dough
and the smallpox bogy was past.
But there came a day
                                   when on Negro skin
ominous patterns
                            were etched
and children
                    their mothers’ wombs within
grew dumb,
                   blind
                           and wretched.
The calendar skimmed
                                     from day to day
crippling legs and arms,
eating
           half their bodies
                                     away,
stretching their palms
                                   for alms.
And special note
                           of the Negro
                                               was made
when the flock
                       collected for prayer.
Pointing towards
                           this visual aid
Parson Dry
                  would declare:
“It’s God
              who punishes
                                     man
                                             and wife
for her
            bringing visitors home.”
And rotting black flesh
                                    for the rest of life
peeled from rotting Negro bone.
Nosing in politics?
                             Not my vocation.
I just
        jot down
                      what I see.
Some folks
                   call it
                            CIVILISATION,
others —
             CO-LO-NIAL PO-LI-CY.

Translated by Dorian Rottenberg

Владимир Маяковский
Сифилис

Пароход подошел,
                                завыл,
                                            погудел —
и скован,
               как каторжник беглый.
На палубе
                 700 человек людей,
остальные —
                    негры.
Подплыл
                катерок
                              с одного бочка̀.
Вбежав
             по лесенке хро̀мой,
осматривал
                     врач в роговых очках:
«Которые с трахомой?»

Припудрив прыщи
                               и наружность вымыв,
с кокетством себя волоча,

первый класс
                       дефилировал
                                               мимо
улыбавшегося врача.

Дым
        голубой
                      из двустволки ноздрей
колечком
                единым
                              свив,
первым
             шел
                    в алмазной заре
свиной король —
                          Свифт.
Трубка
            воняет,
                         в метр длиной.
Попробуй к такому —
                                 полезь!
Под шелком кальсон,
                                     под батистом-лино́
поди,
          разбери болезнь.
«Остров,
                дай
                       воздержанья зарок!
Остановить велите!"

Но взял
              капитан
                            под козырек,
и спущен Свифт —
                            сифилитик.
За первым классом
                                 шел второй.
Исследуя
                 этот класс,
врач
        удивлялся,
                           что ноздри с дырой, —
лез
       и в ухо
                   и в глаз.
Врач смотрел,
                        губу своротив,
нос
       под очками
                           взмо́рща.
Врач
         троих
                   послал в карантин
из
     второклассного сборища.
За вторым
                  надвигался
                                      третий класс,
черный от негритья.

Врач посмотрел:
                            четвертый час,
время коктейлей
                             питья.
— Гоните обратно
                               трюму в щель!
Больные —
                 видно и так.
Грязный вид…
                       И вообще —
оспа не привита. —

У негра
             виски́
                       ревмя ревут.
Валяется
                в трюме
                              Том.
Назавтра
                Тому
                         оспу привьют —
и Том
           возвратится в дом.
На берегу
                 у Тома
                             жена.
Волоса
             густые, как нефть.
И кожа ее
                  черна и жирна,
как вакса
                «Черный лев».
Пока
         по работам
                             Том болтается,
— у Кубы
                губа не дура —
жену его
               прогнали с плантаций
за неотработку
                         натурой.
Луна
         в океан
                      накидала монет,
хоть сбросся,
                       вбежав на насыпь!
Недели
             ни хлеба,
                             ни мяса нет.
Недели —
              одни ананасы.
Опять
           пароход
                          привинтило винтом.
Следующий —
                     через недели!
Как дождаться
                         с голодным ртом?
— Забыл,
                  разлюбил,
                                     забросил Том!
С белой
               рогожу
                            делит! —
Не заработать ей
                              и не скрасть.
Везде
           полисмены под зонтиком.
А мистеру Свифту
                               последнюю страсть
раздула
              эта экзотика.
Потело
             тело
                      под бельецом
от черненького мясца̀.

Он тыкал
                доллары
                                 в руку, в лицо,
в голодные месяца.

Схватились —
                     желудок,
                                     пустой давно,
и верности тяжеловес.

Она
        решила отчетливо:
                                         «No!», —
и глухо сказала:
                           «Jes!».
Уже
       на дверь
                       плечом напирал
подгнивший мистер Свифт.

Его
      и ее
              наверх
                           в номера
взвинтил
                услужливый лифт.
Явился
            Том
                   через два денька.
Неделю
              спал без просыпа.
И рад был,
                  что есть
                                и хлеб,
                                             и деньга
и что не будет оспы.

Но день пришел,
                             и у кож
                                          в темноте
узор непонятный впеплен.

И дети
            у матери в животе
онемевали
                   и слепли.
Суставы ломая
                           день ото дня,
года календарные вылистаны,

и кто-то
             у тел
                      половину отнял
и вытянул руки
                         для милостыни.
Внимание
                 к негру
                              стало особое.
Когда
          собиралась па́ства,
морали
             наглядное это пособие
показывал
                  постный пастор:
«Карает бог
                   и его
                            и ее
за то, что
                водила гостей!»
И слазило
                  черного мяса гнилье
с гнилых
                 негритянских костей.

——

В политику
                   этим
                             не думал ввязаться я.
А так —
           срисовал для видика.
Одни говорят —
                        «цивилизация»,
другие —
               «колониальная политика».

Перевод стихотворения Владимира Маяковского «Сифилис» на английский.
>