Leonid Martynov


About the house a multitude of moths
Were fluttering in an impatient round dance,
But the householder, waving them away,
Shut up the windows;
And to me, a guest chance-sent,
Opened the doors with like unwillingness.
I realized that this tea drinking at night
Was not arranged for me.

But what to do?
I entered
And sat down uninvited at the table.
The thick blackberry jam
Glared with its sugared eye,
The tartlets snorted condemnation,
The samovar gurgled, like a Tula1
Police inspector, all bemedaled for effort—
As if I’d drink it all, devour it!
“She’s come!” said the artist.
And so I waited: for an angel with pursed lips
Smelling of patchouli, rustling in batiste,
To flutter out, old-fashioned, to the table.

But you came —
And I remember clearly
How you came: neither devil nor angel
But a warm strong creature,
Just such an involuntary guest as I myself.
His wife?
No: that’s gossip, lies.
Bred in domestic stuffiness and gloom
As dry as any stick
He never had a wife like that to kiss!
That I knew. But could not understand
One thing: why your face should be familiar.
Your eyes, your mouth, your hair
That fell across your forehead.
I exclaimed:
“I've seen you sometime
Although I’ve never seen you.
But all the same, I did see you today
Although today I’d never seen you!’’

And again:
“I’ve seen you somewhere
Though I’ve never seen you!”
“Thank you; no.”
I got up and went out
Out onto the veranda, where
The frenzied moths were swarming.
You cried:
“Come back, this minute!”
I threw wide open the door to the veranda
And into the room burst forty thousand moths
To dance in coolness:
They jostled, tumbled,
Brushing the pollen from each other’s wings—
And would have made me dizzy
If I had not been gazing in your eyes.


He did not intend to paint a picture
But, pulling out his youthful canvases,
Considered: could he not cut them up
For useful rags? Dully he scraped the paint;
Then neighbors called him.
On with his slippers, and he went off somewhere
Leaving the canvas on the easel,
The box of paints unfastened.
He had abandoned things exhaled
With the intoxicated breath of art,
And I — though nothing of a painter —
Felt suddenly an urge to paint.
From a bottle I poured some linseed oil,
Mixed colors
And softening in them the sharp point of a brush
Set fearlessly to work.
It was you I sketched.
But for a body
I drew a glistening stalk,
For shoulders I drew leaves
Like drooping wings,
And only in the face did I leave likeness
In that feeble image —
Of a beautiful but captive plant
Putting out roots in the vegetable patch.
And that hoary radish grows beside you,
And turnips complain that in the beds
The soil is black: and with its simple venom
The henbane dreams of poisoning everything.
No sun: hidden behind the clouds.
And she, the gardener, comes
With wrinkled, feeble hands
To grasp that lovely face...

Here the artist rushed up, crying
“Who said you could paint?"
“Go to hell!" with self-control I told him
And walked straight out of that gray dusty house.


“Did you spend the night in the flowerbeds?
I ask, did you sleep in the flowerbeds?
If you did what were your dreams?”


But not one landlady would let me in.
Crossing themselves, they slammed the door,
Curtained the windows close
With trembling hands. My gaze
And aspect were too fearful for them.
The evening came:
I gloomily spread my blanket
Between the flowerbeds in the town garden
But got no sleep. And the grass tickled
And how the crows snarled, out of the poplars!

So the night passed.
Not waiting for the dawn
Through damp gray foggy streets
I left the town.
Before my eyes
The paths redoubled, leading to the fields.

And it was dawn.
The ground grew rosy:
Beetroot were ripening in it.
I stood and breathed
All the scents rising from the pink-flushed earth.

Dawn passed. In the fields, day began.
I did not stop; I went on, breathing
The honeyed smell of midday, long sustained.
In search of something, but not finding it.

But the plants whispered fiercely “Search!”
And suddenly in the intersection
Of roads that lead on to the future years
You started up, as if from underground.

You cried:
“Where did you spend the night,
Did you have breakfast?
How much worry
Your leaving caused me!
Two whole days I've been looking, searching for you!”

It is the end.
On the roseate field
We drink milk, eat bread —
Your warm bread
That tastes of overripe wild strawberries.

The summer earth
Warms our feet.
Wise, omniscient nature
Soothes us, wanderers.
Out of an alien garden,
You have come home now to your native fields!

1 An industrial town south of Moscow that is celebrated for its metal craftsmanship and, traditionally, the manufacture of the finest samovars.

Translated by J. R. Rowland

Леонид Мартынов


Сонм мотыльков вокруг домовладенья
Порхал в нетерпеливом хороводе,
Но, мотыльков к себе не допуская,
Домохозяин окна затворил,
И мне, судьбой дарованному гостю,
Открыл он двери тоже неохотно.
Я понял, что ночное чаепитье
Организовано не для меня.
Я это понял.
Что же было делать?
Вошел я.
Сел к столу без приглашенья.
Густое ежевичное варенье
Таращило засахаренный глаз;
И пироги пыхтели, осуждая;
И самовар заклокотал, как тульский
Исправник, весь в медалях за усердье, —
Как будто б я все выпью, все пожру!

— Она приехала! — сказал художник.
И вот я жду: поджавший губки ангел,
Дыша пачулями, шурша батистом,
Старообразно выпорхнет к столу.

Но ты вошла...
Отчетливо я помню,
Как ты вошла — не ангел и не дьявол,
А теплое здоровое созданье,
Такой же гость невольный, как и я.
Жена ему?
Нет! Это толки, враки.
Рожденному в домашнем затхлом мраке, —
Ему, который высох, точно посох,
Вовек не целовать такой жены!

Я это понял. Одного лишь только
Не мог понять: откуда мне знакомы
Твое лицо, твои глаза, и губы,
И волосы, упавшие на лоб?
Я закричал:
— Я видел вас когда-то,
Хотя я вас и никогда не видел,
Но тем не менье видел вас сегодня,
Хотя сегодня я не видел вас!

И, повторяя:
— Я вас где-то видел,
Хотя не видел...
Нет, спасибо! —
Я встал и вышел.
Вышел на веранду,
Где яростно метались мотыльки.

Ты закричала:
— Возвратитесь тотчас! —
Я на веранду дверь раскрыл широко,
И в комнату ворвалось сорок тысяч
Танцующих в прохладе мотыльков.
Те мотыльки толклись и кувыркались,
Пыльцу сшибая с крылышек друг другу,
И довели б до головокружения,
Когда б я не глядел в твои глаза.


Не собирался он писать картину,
А вынул юношеские полотна
В раздумии: нельзя ль из них портянки
Скроить себе? И тупо краску скреб.
Затем его окликнули соседи.
Надевши туфли, он пошел куда-то,
Оставив полотнище на мольберте
И ящик с красками не заперев.

Заманчивым дыханием искусства
Дохнули эти брошенные вещи,
И я — хотя совсем не живописец —
Вдруг ощутил стремленье рисовать.
Тут маковое масло из бутыли
Я вылил, и на нем растер я краски,
И, размягчив в нем острый хвостик кисти,
Я к творчеству бесстрашно приступил.

Тебя я рисовал.
Но вместо тела
Изобразил я полнокровный стебель,
А вместо плеч нарисовал я листья,
Подобные опущенным крылам.
И лишь лицо оставил я похожим
У этого бессильного подобья —
Прекрасного, но пленного растенья,
Ушедшего корнями в огород.
И хрен седой растет с тобою рядом,
И хнычут репы, что земля на грядах
И всех своим нехитрым ядом
Перетравить мечтает белена.
И солнца нет.
За облаками скрыто
И огородница подходит,
Морщинистыми, дряхлыми руками
Схватила за прекрасное лицо...

Художник тут вбежал,
Он крикнул:
— Кто вам позволил рисовать?
— Идите к черту! — ему я сдержанно сказал
И тотчас
Покинул этот серый, пыльный дом.


— Вы ночевали на цветочных клумбах?
Вы ночевали на цветочных клумбах —
Я спрашиваю —
Если ночевали,
Какие сны вам видеть удалось?

Покинув дом, где творчество в запрете,
Весь день метался я, ища квартиру,
Но ни одна квартирная хозяйка
Меня не допустила ночевать.

Они, крестясь захлопывали двери
И плотно занавешивали окна
Дрожащими руками.
Слишком страшен
Был вид и взгляд мой...

Наступила ночь,
И сумрачно постлал я одеяло
Меж клумб под сенью городского сада.
Но сон не брал. И травы щекотались.
И вороны рычали с тополей.

Так ночь прошла.
Рассвета не дождавшись,
По улицам сырым, туманным, серым
Я вышел за город.
В глазах двоились
Тропиночки, ведущие в поля.

И был рассвет!
Земля порозовела.
В ней зрели свеклы.
Я стоял, вдыхая
Все запахи земли порозовевшей.

Рассвет прошел.
И день настал в полях.
Я не стоял — я шел вперед, вдыхая
Медвяный запах длящегося полдня,
Ища чего-то и не находя.

Но голоса растений властно шепчут:
«Ищи, ищи!»
И вдруг на перекрестке
Дорог, ведущих в будущие годы,
Ты появилась как из-под земли.

Ты закричала:
— Где вы ночевали?
Чем завтракали?
Сколько беспокойства
Вы причинили мне своим уходом!
Вторые сутки, как я вас ищу!

Все кончилось.
На розовой поляне
Пьем молоко, закусываем хлебом,
И пахнет перезрелой земляникой
Твой теплый хлеб...
Июльская земля
Нам греет ноги.
Ласкова к скитальцам
Всезнающая, мудрая природа.

Из чужого огорода
Вернулся ты в родимые поля!

Стихотворение Леонида Мартынова «Подсолнух» на английском.
(Leonid Martynov in english).