Ilya Selvinsky
I Saw It

You don't have to listen to folktales,
    Or believe what you read in papers,
I saw it myself. With my own eyes.
    Do you understand? I saw it. Myself.
The path's here. Over there is the hill.
    Between them,
                             running like this,
                                                        the ditch.
And from out of this ditch anguish lifts.
Anguish without end.

No! Worlds can't tell...
    One has to scream! To sob!
Seven thousand shot down in a frozen pit,
    Rusting over like ore.

Who are they? Soldiers? Not soldiers.
Partisans maybe? No.
Here lies lop-eared Kolya —
    Eleven years old.

And here's his whole family. The farm called "Joyous."
The whole of "Made-by-Us" — one hundred and twenty households.
From nearby stations, nearby villages —
All, like hostages, thrown into the ditch.

They lie, sit, slither over the edge,
Each one with his own gesture, unmistakably his own!
In each corpse, winter has arrested the precise emotion
Death brought to the living.
And the corpses rave, threaten, hate...
This dead quiet buzzes like a meeting.
Whatever attitude they were dumped in,
With their eyes, their bared teeth, necks, shoulders,

They still confront their executioners,
Crying out: "You'll never win!"

Here's one. Lightly dressed.
His breast bared in protest.
A foot shod in a torn boot,
The other shining, a lacquered artificial limb.
Large, light snowflakes keep falling...
A young cripple has torn open his shirt.
He seems to have cried out: "Shoot then, you devils!"
Choked. Fell. Stiffened.
But sentrylike, in this graveyard of death,
Juts a crutch, driven into the earth.
And the dead man's rage has not grown rigid:
It calls to those at the front,
It has raised this crutch, like a staff,
A landmark to be seen from afar.

An old woman. She died standing.
Propped up among the corpses, dying there.
Her face, kind, open,
Convulsing darkly.
The wind makes her rags flutter...
In her left eye sealing wax has congealed,
But the right gazes far off, into the sky
    Through gaps in the clouds.
And in this reproach to the Holy Virgin,
Is the end of an age of faith:
"If there are Fascists here below,
    Then, there can be no God."

Next to her is a mutilated Jewess,
A child by her side, as if asleep.
With what care is the mother's gray scarf
Wrapped around the child's slender neck.
Primeval strength of a mother!
Going to her execution, walking under fire,
One hour, one half-hour, before the end,
She saved her child from a cold.
But even death itself is no separation for them:
The enemy has no power over them now,
And a red stream
                            flows
From the child's ear
                                into the palm
                                                     of the mother's
                                                                             hand.
How terrible it is to write of this.
                                                  How strange.

    But I must write! I must!
Fascism can't be simply joked away now:
You've taken measure of the fascist soul's baseness,
You've seen through those "sentimental" Prussian dreams,
So,
      through their
                           blue
                                   waltzes,
Let this cupped mother's hand burn.

Get going! Brand them! You stand up before butchery.
You've caught them in the act — expose it!
You see how, with their armor-piercing bullets,
The executioner destroyed us,
So thunder, like Dante, like Ovid,
Let nature itself begin to sob,
If
   all this
              you yourself
                                  have seen
But not gone mad.

Yet silent I stand over the terrible grave.
What are words? Words are dust.
There was a time I wrote about my sweetheart,
    About the trilling of nightingales.

Would such things fit here?
    Would they? And yet
I must try to find the right words.
    Even for such a subject.

What of this? My nerves are strung tight,
But the lines... they're dense and clotted.
No, comrades: language
    Has no words to match the suffering.

It's too customary, therefore pale,
Too refined, therefore bare,
Each cry that escapes the lips
Is too dependent on grammar's iron rules.

Here one would have to... have to summon a gathering
Of all the clans, from standard to standard,
And take from each all its humanity,
Everything that has burst through time —
The crying, wailing, sighing, groaning,
The exultation of invasion, the creak of marching boots...
Isn't this
             the speech
                               of fathomless anguish?
Aren't these the words we're seeking?

But we've other speech,
Hotter than any words:
Buckshot blasts the enemy to hell,
The batteries thunder prophet-like.
Do you hear the trumpets at the front?
Confusion... Cries... The brute evildoers blanch.
They run! But there's nowhere they can run
    From your bloody grave.

Let's go. Let your eyelids descend.
Like grass, spring up to cover this.
Whoever saw you will bear
All your wounds from here on forever.

The ditch... Can a poem tell of it?
Seven thousand corpses.
                                        Jews... Slavs...
No! Words cannot tell this tale.
Fire! Only fire!

Translated by Daniel Weissbort

Илья Сельвинский
Я это видел!

Можно не слушать народных сказаний,
Не верить газетным столбцам,
Но я это видел. Своими глазами.
Понимаете? Видел. Сам.

Вот тут дорога. А там вон — взгорье.
Меж нами
    вот этак —
        ров.
Из этого рва поднимается горе.
Горе без берегов.

Нет! Об этом нельзя словами...
Тут надо рычать! Рыдать!
Семь тысяч расстрелянных в мерзлой яме,
Заржавленной, как руда.

Кто эти люди? Бойцы? Нисколько.
Может быть, партизаны? Нет.
Вот лежит лопоухий Колька —
Ему одиннадцать лет.

Тут вся родня его. Хутор «Веселый».
Весь «Самострой» — сто двадцать дворов
Ближние станции, ближние села —
Все заложников выслали в ров.

Лежат, сидят, всползают на бруствер.
У каждого жест. Удивительно свой!
Зима в мертвеце заморозила чувство,
С которым смерть принимал живой,

И трупы бредят, грозят, ненавидят...
Как митинг, шумит эта мертвая тишь.
В каком бы их ни свалило виде —
Глазами, оскалом, шеей, плечами
Они пререкаются с палачами,
Они восклицают: «Не победишь!»

Парень. Он совсем налегке.
Грудь распахнута из протеста.
Одна нога в худом сапоге,
Другая сияет лаком протеза.
Легкий снежок валит и валит...
Грудь распахнул молодой инвалид.
Он, видимо, крикнул: «Стреляйте, черти!»
Поперхнулся. Упал. Застыл.
Но часовым над лежбищем смерти
Торчит воткнутый в землю костыль.
И ярость мертвого не застыла:
Она фронтовых окликает из тыла,
Она водрузила костыль, как древко,
И веха ее видна далеко.

Бабка. Эта погибла стоя,
Встала из трупов и так умерла.
Лицо ее, славное и простое,
Черная судорога свела.
Ветер колышет ее отрепье...
В левой орбите застыл сургуч,
Но правое око глубоко в небе
Между разрывами туч.
И в этом упреке Деве Пречистой
Рушенье веры десятков лет:
«Коли на свете живут фашисты,
Стало быть, бога нет».

Рядом истерзанная еврейка.
При ней ребенок. Совсем как во сне.
С какой заботой детская шейка
Повязана маминым серым кашне...
Матери сердцу не изменили:
Идя на расстрел, под пулю идя,
За час, за полчаса до могилы
Мать от простуды спасала дитя.
Но даже и смерть для них не разлука:
Невластны теперь над ними враги —
И рыжая струйка
    из детского уха
Стекает
    в горсть
        материнской
            руки.

Как страшно об этом писать. Как жутко.
Но надо. Надо! Пиши!
Фашизму теперь не отделаться шуткой:
Ты вымерил низость фашистской души,
Ты осознал во всей ее фальши
«Сентиментальность» пруссацких грез,
Так пусть же
    сквозь их
        голубые
            вальсы
Торчит материнская эта горсть.

Иди ж! Заклейми! Ты стоишь перед бойней,
Ты за руку их поймал — уличи!
Ты видишь, как пулею бронебойной
Дробили нас палачи,
Так загреми же, как Дант, как Овидий,
Пусть зарыдает природа сама,
Если
    все это
        сам ты
            видел
И не сошел с ума.

Но молча стою я над страшной могилой.
Что слова? Истлели слова.
Было время — писал я о милой,
О щелканье соловья.

Казалось бы, что в этой теме такого?
Правда? А между тем
Попробуй найти настоящее слово
Даже для этих тем.

А тут? Да ведь тут же нервы, как луки,
Но строчки... глуше вареных вязиг.
Нет, товарищи: этой муки
Не выразит язык.

Он слишком привычен, поэтому бледен.
Слишком изящен, поэтому скуп,
К неумолимой грамматике сведен
Каждый крик, слетающий с губ.

Здесь нужно бы... Нужно созвать бы вече,
Из всех племен от древка до древка
И взять от каждого все человечье,
Все, прорвавшееся сквозь века, —
Вопли, хрипы, вздохи и стоны,
Эхо нашествий, погромов, резни...
Не это ль
    наречье
        муки бездонной
Словам искомым сродни?

Но есть у нас и такая речь,
Которая всяких слов горячее:
Врагов осыпает проклятьем картечь.
Глаголом пророков гремят батареи.
Вы слышите трубы на рубежах?
Смятение... Крики... Бледнеют громилы.
Бегут! Но некуда им убежать
От вашей кровавой могилы.

Ослабьте же мышцы. Прикройте веки.
Травою взойдите у этих высот.
Кто вас увидел, отныне навеки
Все ваши раны в душе унесет.

Ров... Поэмой ли скажешь о нем?
Семь тысяч трупов.
    Семиты... Славяне...
Да! Об этом нельзя словами.
Огнем! Только огнем!

Стихотворение Ильи Сельвинского «Я это видел!» на английском.
(Ilya Selvinsky in english).
>