Eduard Bagritsky

Here I am back again in this land.
I pass by
Again under the young planetrees,
Again, children run amid the parkbenches,
Again, the sea lies covered in the smoke of ships...
Here I am, a volunteer, in epaulets,
Edged in colored piping, -
Here I am, a warrior, the hero of Stokhod,
The strongman of the Ìàzovian mires, morosely
Plodding along in my crooked boots,
And my half-fallen cap...
I am on furlough, so that my every muscle,
My every cell could take in the movement of the
wind tangled up in foliage,
Pigeonlike warmth of breath
Of tanned youths, the sun playing tag
In the sand, the sea's salty caress...
I'm used to anything: the world
From which I broke free
was burnt through by the shells,
Pierced by bayonets, tightly wound in
Barbed wire, obnoxiously
Reeked of sweat and sour bread...
I now must find a corner in this world,
Where a clean towel hangs on its nail,
Where it smells of mother, the soap - by the faucet,
And the Sun, running through the window,
Doesn't burn my face like embers...
Here I am again on the boulevard.


Pansies are in bloom on all the lawns,
A man in a naval cap is reading
A crimson-covered book;
A girl, her skirt cut just above the knee
Plays diabolo; on some balcony
A parrot screams in his silver cage.
And I am now like an equal among all these,
When I want - I sit, when I want - I stroll,
When I want (if no officer in sight) -
I smoke, observing how a graceful
Leaf floats over the benches, how fly the
Wrens past the townhall's clock...
The most important would
Occur at four.
From behind the kiosk
There will appear a cloaked girl, -
Swinging her striped rucksack,
She'd be flung open, like breath,
To the cool sea, sunbeams and birds,
In her green dress made of weightless
wool, she swims, into a dance -
Into a vortex of leaves and heaves of
Flowers and butterflies above the lawn.
She's walking home from school...
Along with her - From a forgotten world,
In circles, fly school-bells,
Girlfriends' whispers, a notebook angel
And teachers' clatter in the corridors.
The planetrees sing before her, and the sea,
Hoarsely, walks her along...
I never loved according to the rules...
A small Judean boy -
I, perhaps, the only one in town
Was to shiver nightly from the steppe's winds.
I, like a somnambulist, plodded along the railroad
Toward quiet summer cottages, where in thistles,
Gooseberries or wild rowan
Murmur hedgehogs and vipers hiss,
Ànd in the thick, where it's the most impassable,
Darts the red-headed birdie
Whose song is hairpin thin,
It is known as "Oxeye"...
How I, born to a Jew, and
Circumcised on the seventh day,
Became a birdcatcher - I don't know!
Harder that Ìayne-Reid I loved Alfred Brem!
My hands shook from passion,
When blindly I opened the book...
And from its pages birds flew at me
Birds, like strange letters,
Sabers and horns, spheres and diamonds.
It seems the constellation of Sagittarius got
Stuck over the blackness of my abode,
Over a despiccable Jewish babe,
Goose-schmalz, over the rote
Of tedious prayers, over the beards
On family daguerrotypes...
I didn't peep, like others,
Through the bathhouse cracks.
I didn't ever try
To furtively pinch a classmate...
Timidity and dizziness
Plagued me.
I made myself run sideways
Across the garden, where
Girls in uniforms sang choruses...
Only having lost my vigilance, oblivious to
myself, could I give in to
Bluntly ogling a maiden's
Naked calves.
Up on a chair,
She wiped the panes with a rag...
Suddenly the glass whistled like a bird -
And before me flew forth
Yellowhammers, dry leaves,
Murky puddles full of forget-me-nots,
Women's shoulders and birds' wings,
Whistle of flight, murmur of skirts,
Nightingales' clicks, the song of a
Young neighbor from across the street, -
And finally, more clearly, more cleanly,
In the world of habits, customs,
Under the streetlamp near my hovel -
Nightingale's eye in a maiden's face...
Just like now, looking under the bonnet,
In the weak shadow I saw eyes.
They were full of a nightingale's tremble,
They, rocking, floated by
To the rhythm of her heels, over them hung
A lock of hair, golden against the skin...
Along the alley, past the lawn,
Walked the liceum dress,
And a hundred paces behind, like an assasin,
Stumbling over benches and bumping into
People and trees, whispering curses,
I walked in my tall boots, a greasy
Olive tunic, hair closely
Cropped as befits a military man,
Still not without an old habit of haunching -
The platoon's sharp, a little jewboy...
She peered into vitrines,
And there, amid transparent silks and jars
Mysterious, unhuman,
Was reflected her watery face...
She paused by flowergirls,
And her fingers chose a rose, that
Was swimming in an enameled pot,
Like a little terrycloth fish.
The colonial shop
Smelled of burnt coffee, cinnamon,
And in that odor, mixed with the wet rose,
Over heaps of leaves in baskets,
She seemed a wonderbird
Escaped from Brem's compendium...
I now did my best to get out of active duty.
How many banknotes flew
Into the hands of the platoon scrivener!
I plied my captains with the best of vodkas,
Brought them tobacco and cured sides of pork...
Like a nomad,
Coughing in asthmatic throes,
I wandered between the districts.
I huffed and puffed,
Spat into bottles, drank my medication,
I stood naked, skinny and anshaved,
Under the stetoscopes of medical committees...
And when I succeeded, with
Merit or without - who shall remember this? -
To obtain another furlough pass,
I shined my boots to gleam,
Straightened my tunic - and sprightly
Marched to the boulevard, where among the planetrees
An oriole sang in terracotta voice,
And the familiar dress greened
Over the alley's sand,
Curving, like smoke...
Again I stalked her, melting,
Cursing, stumbling into benches...
She went into the cinema,
Into the chattering darkness, into the tremble
Of a green light in the square frame,
Where a woman wrung her alabaster hands
Over an extinguished fireplace
And a man in a granite plastron
Shot out of a mute revolver...
I knew her friends by face,
I knew their habits, smiles, gestures.
Their slow pace, when one deliberately tries
With his chest, thigh, hand
To feel through the fragile cloth
Òhe alarmed softness of maiden's skin...
I knew it all...
Birds flew away...
Grass withered...
Stars perished...
The maiden walked across the light,
Picking flowers, her eyelashes lowered...
The air is soaked with rain,
Grieve, perish and lament!
I'll approach her today.
I will stand
Before her.
I will not let her veer off.
No empty bustle.
Take all courage!
Get hold of yourself.
No slacking off!
The kiosk is boarded up...
By the townhall clock
The pigeons teem.
Soon - four.
She was an hour early, -
Bonnet in her hand...
Reddish hair,
Transparent with the heatless sun,
Sways by her cheeks...
And the voice of
A titmouse, lost in this world...
I must approach her.
I must
Approach her without fail.
I must
Approach her by all means necessary.
Don't think,
Shake up - into pursuit.
Enough horsefeathers!..
But my feet wouldn't move,
As if they were made of stone.
And the torso
Feels chained to the parkbench.
Getting up - impossible...
A lout! A fool!
The girl by now was in the middle of the square,
And in the dark-gray circle of museums
Her dress, borne by the wind,
Seemed finer and greener still...
I rose with such effort,
As if I were permanently bolted
To the bench.
Now I tear myself off - without looking back
I run after the girl into the square.
All I have nightly read about,
Sick, hungry, and halfclad, -
About birds with strange un-Russian names,
About people from an unknown planet,
A world, in which inhabitants play tennis,
Drink orangeade, kiss women, -
All this moved before me,
Dressed in a woolen dress,
Aflame with red curls,
Swinging a striped rucksack,
Mincing heels...
On her shoulder I'd put my hand:
"Look at me!
I am your grief!
I sentence you to the unheard
Torment of nightingales' passion!
Around the corner -
In twenty paces her green dress.
In a moment I'd overtake her.
A bit more
effort - we would walk abreast...
I give her an officer's salute,
What shall I say? My tongue
Mutters some nonesense:
- Allow me...
Don't run away... Say, may I
Walk with you? I was in trenches!..
She is silent.
She wouldn't blink
An eye.
She speeds
Her pace.
Beggarlike I run along,
Politely bent.
I wasn't meant
To be her equal!..
Like an imbecile
I mutter more daft words...
Then: sudden halt...
She silently
Turns her head - I see
Red hair, a blue-green
Eye and a purple vein
On her temple, atremble from tension...
"Leave, right away", - and points
Her hand at the intersection...
Here he is -
Installed as a protector of tranquility -
He stand at crossroads, like a regnum of
Belts, shined badges, medals,
Thrust into his boots, and above -
Covered by a regulation cap,
Around which pigeons circle in a halo,
Yellow and inbearable like a torture,
Pigeons out of the Holy Scripture
And clouds, twisted snaillike...
Potbellied, shiny, in greasy sweat -
A gendarme.
Since morning to the rim
Pumped up with vodka, stuffed with lard...


Students' blue caps;
Soldiers' hats, porkpies, peaked caps;
Steam, escaping frozen throats;
Tobacco smoke, traveling in columns...
Turmoil of furcoats, peacoats,
Trenchcoats, reeking of sour bread,
And on the pulpit, by a large decanter -
Completely unexpected in this smoke -
An excited man in unlined
Sheepskin, worn over a torn blouse,
Screams in a voice broken from tension,
And with a free upswing
Îpens his embrace...
Large doors
Fling open.
Out of a February night
Men enter, grimacing from the light,
They stomp, shake the frost
From their coats - now they are with us,
They speak, yell, raise their arms,
Curse and cry.
Snore, cough,
In the choir the banisters are cracking
Under the tide of shoulders.
And, ascending,
High-fives covered in dirt and clotted blood
Rise, like soiled heavenly bodies...
That night we went to take the Headquarters...
I, a comrade-student, and the third -
Redhaired privat-docent from the "SR".
The blood of manliness fills the body,
The wind of manliness inflates the shirt.
My youth is over...
Maturity begins...
Bang the gunstock on the stone! Cap off!
The face of the world has changed.
Earlier this morning
The planetrees hummed goodneturedly.
The sea
Resided in the bay.
In quiet cottages
Girls sang in circles.
In the book
Doctor Brem was resting, having leaned his staff
Against the boulder.
Ìy parental house was aglow
With candles' tongues and biblical cuisine...
The face of the world is changing...
The trees will be iced over,
Their knots poke at my eyes, as if alive.

The sea
Spilled over the emptied boulevard.
The hoarse steamers shriek,
Cottages are
Boarded up.
On empty stoops
Rats dance.
And Brem, having escaped the book,
Raises his rifle at me with menace...
The thieves have emptied my parental house.

The cat
On the cold stove lifts her legs...
Today my youth is over... The repose is distant...
Feet plod in water.
Now, raise the collar, cover the shoulders!
Well, then! I must go on!
Grieve not, my friend!
Bustling reparte
Of crows in the acacias.
From an abyss
Motorcyclists roll
Aglow in acetylene.
And, again, black
Tunnels - no beginning, no end.
Blowing in unknown direction.
Along the puddles -
Marching patrols.
And again -
We are alone - in this soaked world.
Bumping into planters in the alleyways,
Stumbling over each other,
Falling to the pavement, by midnight
We reached the Headquarters...
Here it is,
The iron box, locked with a hundred
Rusty chains and leaden hooks, -
The box, filled to the rim with
Fevers, typhoid chills, delirium
tremens, muttering prayers and songs...
Cherubs, in Turkish pants,
Stood watch at the front gate,
Like mustachioed teakettles,
One fatter, redder than the other...
Out of nowhere, from an abyss,
Hissing with rain, broke out a round
Horseneigh and an eerie,
Keening, rooster's call...
The doorman
Cracked open a passage.
Then again
Thundered the locks, barring the exit.
We walked along the corridors that resembled
Crooked lamps
Swung over us.
Crooked shadows
Ran up in tangles and spirals
Along the walls, above,
Leading to the sagging ceiling.
On long benches,
The gendarmes
Snored, resting their chins on sabers' hilts...
And this labyrinth came together
At the oak gates, on which
Hung the square plaque: "Inspector"!!.
Ðink, with azure sideburns,
That a slightest wind could
Rouse into flight,
Like a notebook angel,
He fleeted above the scribal desk,
The penholder made of shrapnel casing,
He smiled, melted with abandon,
From hospitality, kindness, and bliss
Of meeting with us, Committee members...
And we stood there,
Shifting weight
From foot to foot,
Leaving dirty footprints
On the exotic horses, parrots,
Embroidered on the rug...
We had no time for courtesies.
The keys are handed over - off to the devil!
All talk is done.
Good bye...
We took over the affairs.
We sniffed
out all the nooks.
In one room
In the corner, piled like potatoes
Brownings and revolvers in a mound.
We counted up our take.
In the morning,
Half-awake, dizzy from the worknight,
Besmudged in warehouse dust,
We fetched a prisoner's kettle,
Beaten up and rusty, and drank
With burned and smacking lips,
Our first tea of Liberty...
Blue rains washed the earth,
And in the night there was already starting
The clandestine and manly blooming
Of chestnut trees.
The land was drying...
The coast was blowing
Its heated salt...
In the bandshell
Lost amid the planetrees' -
Marseillaise, held aloft by bows,
Dispersed among the leaves and streetlamps.
Our street, washed sparkling-clean
With summer showers, flew down to the bay,
The planetrees' formations stood like a fence,
Wondrous and green.
Above all that, in the curlicues of foam
The battleship "Sinop"
Swayed ever-so-lightly,
And in the steel-gray cloud
Slithered the fireworm, its banner.
Acàcias molted.
Fragrance of rotting flowers seeped into the sea,
And the sailors danced away
With the buxom wenches from the outskirts
In their arms.
Beyond the fishermen's fires, on the slopes
Overgrown with mottled mint,
Under broken sloops, by half-demolished
Bathhouses, desperados -
Deserters in loose insignia -
Played poker, whist, or pinochle,
And in the cave, calflike,
Snored the moonshiner's still.
I remained in the district...
I went to work
As a deputy commissioner...
Early on
I whiled my nights away in dank armories,
Observing the passing world, the passerbys,
Strange to me, like manifestations of foreign nature.
From slanted lampposts, from the thick smoke,
Emerged the freaks not ever seen before...
I practiced omnipresence...
In a cart
Along the country lanes I chased
Late at night
I would take a cutter
Into the bay, black like a horn,
Amid the crags and dunes.
I broke into thieves' lairs
That stunk of overfried fish.
I would appear, like the Angel of Death,
With a flashlight and a pistol, surrounded
By four sailors from the battleship...
(They were young. Still pink with happiness.
Just underslept a bit, a mere hour.
Caps - sideways, peacoats - open.
Carbines on the arm. And eyes- against the wind.)
My Judean pride sang,
Like a string stretched to its limit...
I would pay a lot, so my ancestor
In a long robe and a foxfur hat,
From under which gray
Sidelocks spiral down and a flurry of dead skin
Ascends over his square beard...
I would pay a lot
So this ancestor could discern an heir
In this towering hulk
That rules over the headlights, the bayonets,
The engine that scuttles the midnight hour...
I shuddered.
A ringing phone
Screeches by the ear...
"The comissar? 'Tis he. What do you want?"
The voice, hidden in the tube,
Told me that in the Richelieu street,
In the teahouse of the general's widow Clemenz,
Will gather Simon Rabinovich,
Pete the Flounder and Monya the Dimondcutter,
The scourge of railroads,
Cinematographic heroes, -
Bandits with suitcases, containing
Diamond drills and saws,
A soporific opium fag for an unsuspecting neighbor...
They flew along the pullman roofs
In storm-blown cloaks,
Revolvers hidden in tuxedo sleeves,
A 100 rouble wench in tow,
Tonight at the teahouse - They'd be done with.
At the barracks the battleship boys
Drank tea, amid the game of checkers.
Their striped shirts
Wrinkled along their musculature...
Their faces were pink with the pinkness of a child,
Largehanded, with blue eyes,
They moved the pawns
With exaltation between the squares,
Blinked, moved their lips,
Thoughtfully, without a grin
Hummed, stomped their heels...
We boarded the cart,
Holding onto each other's showlders,
And the angular nag
Dragged us off into the warm darkness...
It took a revolver's barrel
Thrust into the cracked gate
To rouse the concierge,
Who, yawning and holding up his pants,
Did finally let us in.
In silence
Up we went
Along the crimson carpet
That lined the staircase.
I approach the door.
The lads, holding the carbines
Tightly between their knees,
Were flat against the wall.
All - like in a decent house...
A lamp topped with a deep-blue shade
Over the family table.
Chairs plushly upholstered.
An upright piano,
A bookcase, on it - Tolstoy, a plaster bust.
Kindness and comfort
In the warm air.
Over the samovar.
The cozy of woven wool
is on the kettle, perfect order..,
We enter like a storm, like breath
Of blackened streets, our boots unwiped,
Not taking off the peacoats.
A madam, bewigged and
white with powder,
Rings on nervous fingers,
Rolled forth to greet us,
Bowing, wringing her hands.
Fat, with drooping cheeks...
"Antonina Clemenz!"
Are you her? - A warrant", -
I said, flinging open the doors.
A conversation was taking place
Around the table.
Three gentlemen
In land-hussar uniforms,
Damsels, laughing politely.
Sweets and pastries - on the table.
I stood in awe...
Damn it! Must be a wrong address!
This is no teahouse!
Some friends, together for tea.
Who am I to interfere?..
I should be sitting in this comfort,
Talking of Gumilev,
Instead of beating about the night, like a detective,
Breaking up quiet families
In search of some unknown bandits...
One of my sailors
Approached the table,
And blurted in gloomy bass:
"I know these three.
Hands up!
Take 'em, boys!"
Where is the fourth? Ladies, aside!.
All hell
Broke loose.
From the luxurious landhussars we took
Revolvers in the holsters.
Of course, they were
The ones that we were after...
We locked them in the pantry.
Locked up -
And left a sailor on watch.
We pushed open the doors.
We entered
The rooms filled with rabble...
The air was stained with choking powder,
Human seed and sweet
Liqueurous stupor.
Through the mass
Of this blue fog
The barely visible
Streetlamps' puddled reflection
Was limply breaking through...
In beds, narrow bodies
Moved like fish under the blankets...
A man's head rises
Out of the circular foam of pillows...
We check the paperwork,
We close the door, apologize,
We go further.
Again sweet
Tidal wave of fragrance.
Heads rise from pillows
And dive again into the silken spray...
The third room. We're met by
A lad in blue longjohns.
He stands, with firmly planted feet,
His torso rocking slowly
And swinging, like a glove,
A Browning... He winks at us:
"Îh! The whole fleet is here! This cannon
Couldn't take you all. So I surrender..."
Behind him, a blanket thrown aside,
Barelegged, a nightgown
Sliding from the shoulder, in her teeth a fag,
Halfawake, silently sat
She, the one, my torment,
A nightingale's glance and flight
Of shoes on slippery asphalt...
"Go back! - I told the sailors... -
The search is done! Take the lad away!
I'll stay with her!"
The awkward gunstocks
Clinked, my boys
Squeezed into the doors.
I remained.
In stuffy twilight, in hot dozing
The girl was seated on the bed...
"-Recognize me?" - she didn't say a word,
Her weightless hands over
Her ashen face.
"Now, do you recognize me?"
Then in ire I blurt:
"What price a session?"
And softly,
Barely having moved her lips, she said:
"Take pity! Money isn't needed..."
I threw the wad at her.
And forth I went,
Not taking off my boots, not taking of the holster,
Not unbuttoning my tunic,
Straight into the down eddy, on the blanket,
Under which shook and panted
All my predecessors, - into that dark,
Illegible torrent of phantoms,
Shrieks, unbound motions,
Darkness and unstoppable light...
I am taking you, for the reticence
Of my age, for my timidity,
The shame of my ancestral vagrants,
The chirping of a random bird!
I am taking you, as my retribution to the world
That I could not shake off!
Take me into your vacant innards,
That couldn't grow grass,-
Maybe, my nocturnal seed
Will fertilize your desert.
There will be showers, a southern wind,
And calls of swans in love.

Translated by Roman Turovsky-Savchuk

Эдуард Багрицкий

Вот я снова на этой земле.
Я снова
Прохожу под платанами молодыми,
Снова дети бегают у скамеек,
Снова море лежит в пароходном дыме…

Вольноопределяющийся, в погонах,
Обтянутых разноцветным шнуром, -
Это я - вояка, герой Стохода,
Богатырь Мазурских болот, понуро
Ковыляющий в сапогах корявых,
В налезающей на затылок шапке…

Я приехал в отпуск, чтоб каждой мышцей,
Каждой клеточкой принимать движенье
Ветра, спутанного листвою,
Голубиную теплоту дыханья
Загорелых ребят, перебежку пятен
На песке и солёную нежность моря…

Я привык уже ко всему: оттуда,
Откуда я вырвался, мне обычным
Казался мир, прожжённый снарядом,
Пробитый штыком, окрученный туго
Колючей проволокой, постыло
Воняющий потом и кислым хлебом…

Я должен найти в этом мире угол,
Где на гвоздике чистое полотенце
Пахнет матерью, подле крана - мыло,
И солнце, бегущее сквозь окошко,
Не обжигает лицо, как уголь…

Вот снова я на бульваре.
Иван-да-Марья цветёт на клумбах,
Человек в морской фуражке читает
Книгу в малиновом переплёте;
Девочка в юбке выше колена
Играет в дьяболо; на балконе
Кричит попугай в серебряной клетке.

И я теперь среди них как равный,
Захочу - сижу, захочу - гуляю,
Захочу (если нет вблизи офицера) -
Закурю, наблюдая, как вьётся плавный
Лист над скамейками, как летают
Ласточки мимо часов управы…

Самое главное совершится
Ровно в четыре.
Из-за киоска
Появится девушка в пелеринке, -
Раскачивая полосатый ранец,
Вся будто распахнутая дыханью
Прохладного моря, лучам и птицам,
В зелёном платье из невесомой
Шерсти, она вплывает, как в танец,
В круженье листьев и в колыханье
Цветов и бабочек над газоном.

Домой из гимназии
Вместе с нею
Откуда-то, из позабытого мира,
Кружась, летят звонки перемены,
Шёпот подруг, ангелок с тетради
И топот учителя в коридоре.

Пред ней платаны поют, а сзади
Её, хрипя, провожает море…

Я никогда не любил как надо…
Маленький иудейский мальчик -
Я, вероятно, один в округе
Трепетал по ночам от степного ветра.

Я, как сомнамбула, брёл по рельсам
На тихие дачи, где в колючках
Крыжовника или дикой ожины
Шелестят ежи и шипят гадюки,
А в самой чаще, куда не влезешь,
Шныряет красноголовая птичка
С песенкой тоненькой, как булавка,
Прозванная «Воловьим глазом»…

Как я, рождённый от иудея,
Обрезанный на седьмые сутки,
Стал птицеловом - я сам не знаю!

Крепче Майн-Рида любил я Брэма!
Руки мои дрожали от страсти,
Когда наугад раскрывал я книгу…
И на меня со страниц летели
Птицы, подобные странным буквам,
Саблям и трубам, шарам и ромбам.

Видно, созвездье Стрельца застряло
Над чернотой моего жилища,
Над пресловутым еврейским чадом
Гусиного жира, над зубрёжкой
Скучных молитв, над бородачами
На фотографиях семейных…

Я не подглядывал, как другие,
В щели купален.
Я не старался
Сверстницу ущипнуть случайно…
Застенчивость и головокруженье
Томили меня.
Я старался боком
Перебежать через сад, где пели
Девочки в гимназических платьях…

Только забывшись, не замечая
Этого сам, я мог безраздумно
Тупо смотреть на голые ноги
Стоя на табурете,
Тряпкой она вытирала стёкла…

Вдруг засвистело стекло по-птичьи -
И предо мной разлетелись кругом
Золотые овсянки, сухие листья,
Болотные лужицы в незабудках,
Женские плечи и птичьи крылья,
Посвист полёта, журчанье юбок,
Щёлканье соловья и песня
Юной соседки через дорогу, -
И наконец, всё ясней, всё чище,
В мире обычаев и привычек,
Под фонарём моего жилища
Глаз соловья на лице девичьем…

Вот и сейчас, заглянув под шляпу,
В слабой тени я глаза увидел.
Полные соловьиной дрожи,
Они, покачиваясь, проплывали
В лад каблукам, и на них свисала
Прядка волос, золотясь на коже…

Вдоль по аллее, мимо газона,
Шло гимназическое платье,
А в сотне шагов за ним, как убийца,
Спотыкаясь о скамьи и натыкаясь
На людей и деревья, шепча проклятья,
Шёл я в больших сапогах, в зелёной
Засаленной гимнастерке, низко
Остриженный на военной службе,
Ещё не отвыкший сутулить плечи -
Ротный ловчило, еврейский мальчик…

Она заглядывала в витрины,
И средь прозрачных шелков и склянок
Таинственно, не по-человечьи,
Отражалось лицо её водяное…

Она останавливалась у цветочниц,
И пальцы её выбирали розу,
Плававшую в эмалированной миске,
Как маленькая махровая рыбка.

Из колониального магазина
Потягивало жжёным кофе, корицей,
И в этом запахе, с мокрой розой,
Над ворохами листвы в корзинах,
Она мне казалась чудесной птицей,
Выпорхнувшей из книги Брэма…


А я уклонялся как мог от фронта…
Сколько рублёвок перелетало
Из рук моих в писарские руки!
Я унтеров напаивал водкой,
Тащил им папиросы и сало…
В околодок из околодка,
Кашляющий в припадке плеврита,
Я кочевал.
Я пыхтел и фыркал,
Плевал в бутылки, пил лекарство,
Я стоял нагишом, худой и небритый,
Под стетоскопами всех комиссий…

Когда же мне удавалось правдой
Или неправдой - кто может вспомнить?
Добыть увольнительную записку,
Я начищал сапоги до блеска,
Обдёргивал гимнастерку - и бойко
Шагал на бульвар, где в платанах пела
Голосом обожжённой глины
Иволга, и над песком аллеи
Платье знакомое зеленело,
Покачиваясь, как дымок недлинный…

Снова я сзади тащился, млея,
Ругаясь, натыкаясь на скамьи…
Она входила в кинематограф,
В стрекочущую темноту, в дрожанье
Зелёного света в квадратной раме,
Где женщина над погасшим камином
Ломала руки из алебастра
И человек в гранитном пластроне
Стрелял из безмолвного револьвера…

Я знал в лицо всех её знакомых,
Я знал их повадки, улыбки, жесты.
Замедленный шаг их, когда нарочно
Стараешься грудью, бедром, ладонью
Почувствовать через покров непрочный
Тревожную нежность девичьей кожи…

Я всё это знал…
Улетали птицы…
Высыхала трава…
Погибали звёзды…
Девушка проходила по свету,
Собирая цветы, опустив ресницы…
Дождями пропитан воздух,
Грусти, погибай и сетуй!
Я сегодня к ней подойду.
Я встану
Перед ней.
Я не дам ей свернуть с дороги.
Достаточно беготни.
Возьми себя в руки.
Кончай волынку!
Заколочен киоск…
У часов управы
Суетятся голуби.
Скоро - четыре.
Она появилась за час до срока, -
Шляпа в руках…
Рыжеватый волос,
Просвеченный негреющим солнцем,
Реет у щёк…
И голос
Синицы, затерянной в этом мире…
Я должен к ней подойти.
Я должен
Обязательно к ней подойти.
Я должен
Непременно к ней подойти.
Не думай,
Встряхнись - и в догонку.
Довольно бреда!..

А ноги мои не сдвигались с места,
Как будто каменные.
А тело
Как будто приковалось к скамейке.
И встать невозможно…
Бездельник! Шляпа!

А девушка уже вышла на площадь,
И в тёмно-сером кругу музеев
Платье её, летящее с ветром,
Казалось тоньше и зеленее…

Я оторвался с таким усильем,
Как будто накрепко был привинчен
К скамье.
Оторвался - и без оглядки
Выбежал за нею на площадь.
Всё, о чём я читал ночами,
Больной, голодный, полуодетый, -
О птицах с нерусскими именами,
О людях неизвестной планеты,
О мире, в котором играют в теннис,
Пьют оранжад и целуют женщин, -
Всё это двигалось предо мною,
Одетое в шерстяное платье,
Горящее рыжими завитками,
Покачивающее полосатым ранцем,
Перебирающее каблучками…

Я положу на плечо ей руку:
«Взгляни на меня!
Я - твоё несчастье!
Я обрекаю тебя на муку
Неслыханной соловьиной страсти!
Но за поворотом -
В двадцати шагах зеленеет платье.
Я её догоняю.
Ещё немного
Напрягусь - мы зашагаем рядом…

Я козыряю ей, как начальству,
Что ей сказать? Мой язык бормочет
Какую-то дребедень:
- Позвольте…
Не убегайте… Скажите, можно
Вас проводить? Я сидел в окопах!..

Она молчит.
Она даже глазом
Не поведёт.
Она убыстряет
А я рядом бегу, как нищий,
Почтительно нагибаясь.
Где уж
Мне быть ей равным!..
Я как безумный
Бормочу какие-то фразы сдуру…

И вдруг остановка…
Она безмолвно
Поворачивает голову - я вижу
Рыжие волосы, сине-зелёный
Глаз и лиловатую жилку
На виске, дрожащую в напряженьи…
«Уходите немедленно», - и рукою
Показывает на перекресток…

Вот он -
Поставленный для охраны покоя -
Он встал на перепутье, как царство
Шнуров, начищенных блях, медалей,
Задвинутый в сапоги, а сверху -
Прикрытый полицейской фуражкой,
Вокруг которой кружат в сияньи,
Жёлтом и нестерпимом до пытки,
Голуби из святого писанья
И тучи, закрученные как улитки…
Брюхатый, сияющий жирным потом
С утра до отвала
Накачанный водкой, набитый салом…


Студенческие голубые фуражки;
Солдатские шапки, треухи, кепи;
Пар, летящий из мёрзлых глоток;
Махорка, гуляющая столбами…

Круговорот полушубков, чуек,
Шинелей, воняющих кислым хлебом,
И на кафедре, у большого графина -
Совсем неожиданного в этом дыме -
Взволнованный человек в нагольном
Полушубке, в рваной косоворотке
Кричит сорвавшимся от напряженья
Голосом и свободным жестом
Открывает объятья…
Большие двери
Из февральской ночи
Входят люди, гримасничая от света,
Топчутся, отряхают иней
С полушубков - и вот они уже с нами,
Говорят, кричат, подымают руки,
Проклинают, плачут.
Сопенье, кашель,
На хорах трещат перила
Под напором плеч.
И, взлетая кверху,
Пятерни в грязи и присохшей крови
Встают, как запачканные светила…

В эту ночь мы пошли забирать участок…
Я, мой товарищ студент и третий -
Рыжий приват-доцент из эсеров.

Кровью мужества наливается тело,
Ветер мужества обдувает рубашку.
Юность кончилась…
Начинается зрелость…
Грянь о камень прикладом!
        Сорви фуражку!

Облик мира меняется.
Нынче утром
Добродушно шумели платаны.
Поселилось в заливе.
На тихих дачах
Пели девушки в хороводах.
В книге
Доктор Брэм отдыхал,
        прислонив централку
К валуну.
Мой родительский дом светился
Язычками свечей и библейской кухней…

Облик мира меняется…
Этой ночью
Гололедица покрывает деревья,
Сучья лезут в глаза, как живые.
Опрокинулось над пустынным бульваром.
Пароходы хрипят, утопая.
На пустынных террасах
Пляшут крысы.
И Брэм, покидая книгу,
Подымает ружьё на меня с угрозой…

Мой родительский дом разворован.
На холодной плите поднимает лапки…

Юность кончилась нынче…
        Покой далече…
Ноги шлепают по воде.
Подыми воротник и закутай плечи!
Что же! Надо идти!
Не горюй, приятель!
Суетливая перебранка
Воронья на акациях.
Из прорвы
Катящие в ацетиленовом свете
И снова чёрный
Туннель - без конца и начала.
Бегущий неизвестно куда.
По лужам
Шагающие патрули.
И снова -
Мы одни - в этом мокром мире.

Натыкаясь на тумбы у подворотен,
Налезая один на другого, камнем
Падая на мостовую, в полночь
Мы добрели до участка…
Вот он,
Каменный ящик, закрытый сотней
Ржавых цепей и пудовых крючьев, -
Ящик, в который понабивались
Лихорадка, тифозный озноб, запойный
Бред, бормотанье молитв и песни…

Херувимы, одетые в шаровары,
Стояли подле ворот на страже,
Словно усатые самовары,
Один другого тучней и ражей…

Откуда-то изнутри, из прорвы,
Шипящей дождём, вырывался круглый
Лошадиный хрип и необычайный
Заклинательный клич петуха…
Нам открыл какую-то щель.
И снова
Загремели замки, закрывая выход…

Мы прошли по коридорам, похожим
На сновиденья.
Кривые лампы
Качались над нами.
По стенам кверху,
К продавленному потолку, взбегали,
Сбиваясь в комки, раскрутясь в спирали,
Косые тени…
На длинных скамьях,
Опершись подбородками на эфесы
Сабель, похрапывали городовые…
И весь этот лабиринт сходился
К дубовым воротам, на которых
Висела квадратная карточка: «Пристав»!!.

Розовый, в лазоревых бакенбардах,
Разлетающихся от легчайшего дуновенья,
Подобно ангелу с гимназической тетради,
Он витал над письменным прибором,
Сработанным из шрапнельных стаканов,
Улыбаясь, тая, изнемогая
От радушия, от нежности, от счастья
Встречи с делегатами комитета…

А мы… стояли, переминаясь
С ноги на ногу, пачкая каблуками
Невероятных лошадей и попугаев,
Вышитых на ковре…
Нам, конечно,
Было не до улыбок.
Сдавай ключи - и катись отсюда к чёрту!
Нам не о чем толковать.
До свиданья…
Мы принимали дела.
Мы шлялись
По всем закоулкам.
В одной из комнат
В угол навалены были грудой,
Как картофель, браунинги и наганы.
Мы приняли их по счёту.
Полусонные, разомлев от ночной работы,
Запачканные участковой пылью,
Мы добыли арестантский чайник,
Жестяной, заржавленный, и пили,
Обжигаясь и шлёпая губами,
Первый чай победителей, чай свободы…

Голубые дожди омывали землю,
По ночам уже начиналось тайно
Мужественное цветенье каштанов.
(Просыхала земля…)
Разогретой солью
Дуло с берега…
В раковине оркестра,
Потерявшейся в гуще платанов,
Марсельеза, приподнятая смычками,
Исчезала среди фонарей и листьев.

Наша улица, вымытая до блеска
Летним ливнем, улетала к заливу,
Подымавшемуся, как забор зелёный, -
Строй платанов, вытянутый на диво.
И на самом верху, в завитушках пены,
Чуть заметно покачивался картонный
Броненосец «Синоп».
И на сизой туче
Червяком огня извивался вымпел…
Опадали акации.
Дух гниющих цветов пробирался в море,
И матросы отплясывали в обнимку
С полногрудыми девками из слободки.

За рыбачьими куренями, на склонах
Перевалов, поросших клочкастой мятой,
Под разбитыми шлюпками, у снесённых
Купален, отчаянные ребята -
Дезертиры в болтающихся погонах -
Дулись в двадцать одно,
        в карася, в солдата,
А в пещере посапывал, как телёнок,
Змеевик самогонного аппарата.

Я остался в районе…
Я стал работать
Помощником комиссара…
Я просиживал ночи в сырых дежурках,
Глядя на мир, на проходивший мимо,
Чуждый мне, как явленья иной природы.
Из косых фонарей, из густого дыма
Проступали невиданные уроды…

Я старался быть вездесущим…
В бричке
Я толокся по деревенским дорогам
За конокрадами.
Поздней ночью
Я вылетал на моторной гичке
В залив, изогнувшийся чёрным рогом
Среди камней и песчаных кочек.
Я вламывался в воровские квартиры,
Воняющие пережаренной рыбой.
Я появлялся, как ангел смерти,
С фонарём и револьвером, окружённый
Четырьмя матросами с броненосца…
(Ещё юными. Ещё розовыми от счастья.
Часок не доспавшими после ночи.
Набекрень - бескозырки.
        Бушлаты - настежь.
Карабины под мышкой. И ветер - в очи.)

Моя иудейская гордость пела,
Как струна, натянутая до отказа…
Я много дал бы, чтобы мой пращур
В длиннополом халате и лисьей шапке,
Из-под которой седой спиралью
Спадают пейсы и перхоть тучей
Взлетает над бородой квадратной…
Чтоб этот пращур признал потомка
В детине, стоящем подобно башне
Над летящими фарами и штыками
Грузовика, потрясшего полночь…


Я вздрогнул.
Звонок телефона
Скрежетнул у самого уха…
«Комиссара? Я. Что вам?»
И голос, запрятанный в трубке,
Рассказал мне, что на Ришельевской,
В чайном домике генеральши Клеменц,
Соберутся Сёмка Рабинович,
Петька Камбала и Моня Бриллиантщик, -
Железнодорожные громилы,
Кинематографические герои, -
Бандиты с чемоданчиками, в которых
Алмазные свёрла и пилы,
Сигарета с дурманом для соседа…
Они летали по вагонным крышам
В крылатках, раздуваемых бурей,
С револьвером в рукаве фрака,
Обнимали сторублёвых гурий,
И нынче у генеральши Клеменц -
Им будет крышка.

В караулке ребята с броненосца
Пили чай и резались в шашки.
Их полосатые фуфайки
Морщились на мускулатуре…
Розовые розоватостью детства,
Большерукие, с голубыми глазами,
Они передвигали пешки
Восторженно с места на место,
Моргали, шевелили губами,
Задумчиво, без малейшей усмешки
Подпевали, притопывая каблуками…

Мы взгромоздились на дрожки,
Обнимая за талии друг друга,
И остроугольная кляча
Потащила нас в тёплую темень…
Нужно было сунуть револьвер
В щёлку ворот, чтобы дворник,
Зевая и подтягивая брюки,
Открыл нам калитку.
Мы взошли по красной дорожке,
Устилавшей лестницу.
К двери
Подошёл я один.
Зажав меж колен карабины,
Вплотную прижались к стенке.

Всё - как в тихом приличном доме…
Лампа с тёмно-синим абажуром
Над столом семейным.
Стулья с мягкой спинкой.
Книжный шкаф, на шкафе - бюст Толстого.
Доброта домашнего уюта
В тёплом воздухе.
Над самоваром
Лёгкий пар.
На чайнике накидка
Из плетёной шерсти - всё в порядке…

Мы вошли, как буря, как дыханье
Чёрных улиц, ног не вытирая
И не сняв бушлатов.
Нам навстречу,
Кланяясь и потирая нервно
Руки в кольцах, выкатилась дама
В парике, засыпанная пудрой.
Жирная, с отвислыми щеками…
«Антонина Яковлевна Клеменц!
Это вы? - Мы к вам пришли по делу»,
Я сказал, распахивая двери.

За столом велась беседа.
Молодых людей в земгусарской форме,
Барышни, смеющиеся скромно.
На столе - пирожные, конфеты.

Я вошёл и стал в изумленьи…
Чёрт возьми! Какая ошибка!
Какой это чайный домик!
Друзья собрались за чаем.
Почему же я им мешаю?..
Мне бы тоже сидеть в уюте,
Разговаривать о Гумилёве,
А не шляться по ночам, как сыщик,
Не врываться в тихие семейства
В поисках неведомых бандитов…

Но какой-то из моих матросов
Подошёл к столу и мрачным басом
«Вот этих трёх я знаю.
Руки вверх!
Берите их, ребята!..
Где четвёртый?.. Барышни в сторонку!..»
И пошло.
И началось.
На совесть.
У роскошных земгусар мы сняли
Кобуры с наганами.
Это были те, за кем мы гнались…
Мы загнали их в чулан.
Закрыли -
И приставили к ним караул.

Мы толкали двери.
Мы входили
В комнаты, наполненные дрянью…
Воздух был пропитан душной пудрой.
Человечьим семенем и сладкой
Одурью ликёра.
Сквозь томленье
Синего тумана пробивался
Разомлевший, еле-еле видный
Отсвет фонаря… (как через воду).
На кровати, узкие, как рыбы,
Двигались тела под одеялом…
Голова мужчины подымалась
Из подушек, как из круглой пены…
Мы просматривали документы,
Прикрывали двери, извиняясь,
И шагали дальше.
Снова сладким
Воздухом нас обдавало.
Подымались головы с подушек
И ныряли в шёлковую пену…

В третьей комнате нас встретил парень
В голубых кальсонах и фуфайке.
Он стоял, расставив ноги прочно,
Медленно покачиваясь торсом
И помахивая, как перчаткой,
Браунингом… Он мигнул нам глазом:
«Ой! Здесь целый флот! Из этой пушки
Всех не перекокаешь. Я сдался…»

А за ним, откинув одеяло,
Голоногая, в ночной рубашке,
Сползшей с плеч, кусая папироску,
Полусонная, сидела молча
Та, которая меня томила
Соловьиным взглядом и полётом
Туфелек по скользкому асфальту…


«Уходите! - я сказал матросам… -
Кончен обыск! Заберите парня!
Я останусь с девушкой!»
Постучав прикладами, ребята
Вытеснились в двери.
Я остался.
В душной полутьме, в горячей дрёме
С девушкой, сидящей на кровати…
«Узнаёте?» - но она молчала,
Прикрывая лёгкими руками
Бледное лицо.
«Ну что, узнали?»
Тогда со зла я брякнул:
«Сколько дать вам за сеанс?»
И тихо,
Не раздвинув губ, она сказала:
«Пожалей меня! Не надо денег…»

Я швырнул ей деньги.
Я ввалился,
Не стянув сапог, не сняв кобуры,
Не расстёгивая гимнастёрки,
Прямо в омут пуха, в одеяло,
Под которым бились и вздыхали
Все мои предшественники, - в тёмный,
Неразборчивый поток видений,
Выкриков, развязанных движений,
Мрака и неистового света…

Я беру тебя за то, что робок
Был мой век, за то, что я застенчив,
За позор моих бездомных предков,
За случайной птицы щебетанье!

Я беру тебя, как мщенье миру,
Из которого не мог я выйти!

Принимай меня в пустые недра,
Где трава не может завязаться, -
Может быть, моё ночное семя
Оплодотворит твою пустыню.

Будут ливни, будет ветер с юга,
Лебедей влюблённое ячанье.

Стихотворение Эдуарда Багрицкого «Февраль» на английском.
(Eduard Bagritsky in english).