David Samoylov
The Ballad of a German Censor

In Germany once lived a censor
of lowly rank and title.
He blotted, struck and cancelled
and knew no other no other calling.

He sniffed out harmful diction
and smeared it with Indian ink.
He guarded minds from infection
and his bosses valued his work.

On a winter day in forty-three
he was dispatched «nach Osten».
And he stared from the train car’s window
at fields, graveyards, snowstorms.

It was cold without a fur coat.
He saw hamlets without homes or people.
Only charred chimneys were left,
creeping by, like lizards or camels.

And it seemed to him that Russia
was all steppe, Mongoloid, bare.
And he thought he was feeling «nostalgia»,
but it was really just the chill and fear.

He arrived at his field post office:
such-and-such region and number.
Table, chair, iron cot and mattress,
three walls — in the fourth, a window.

Russia’s short on Gemütlichkeit!
He had to climb over snowdrifts.
And the work? No shortage of that:
cutting, deleting, smearing.

Before him lay piles of letters,
lines and lines — some straight, some wavy.
Generals wrote to their comrades,
soldiers wrote to their families.

There were letters, messages, queries
from the living, from those who’d been killed.
There were words he judged «non-Aryan»,
but it was really just fear and chill.

He would read nearly all day round,
forgetting to eat or shave.
And inside his tired mind
something strange began to take place.

Words he’d blotted and excised
would come and torment him at night,
and, like some eerie circus,
would parade there before his eyes...

Lines, killed by black ink,
turned tyrannical, like a tirade:
«In the East, the East, the East,
we will not, will not be spared...»

The text was composed of black mosaics;
each word clung fast to the next.
Not the greatest master of prose
could have come up with such a text.

Long thoughts, like wagon trains,
shook the joints and ridges
of his tired and weakened brain;
battered its fragile bridges.

He turned unfriendly to all his friends
and grew brusque, unsociable, sad.
He was brilliant for a few days
and then broke down and went bad.

He awoke, from the fear and chill...
with a wild, choking feeling.
The dark was impenetrable —
the window blacked out with ink.

He realised that bravado leads nowhere,
that existence is fragile,
and the black truth invaded his soul
and wiped away the white lie.

The poor censor was born a pedant.
He reached for a small notebook
and truthfully — that is, with talent —
set everything down, in order.

The next morning he took up, with seal,
his... No — a different task:
he underlined all that was real
and crossed out everything else.

Poor censor, he’d lost his mind!
Little man, like a grain of millet!
He informed on himself in a day
and was taken away that minute...

There once lived a censor in Germany.
His rank and title were low.
He died and was promptly buried,
and his grave fell under the plough.

Translated by Boris Dralyuk

Давид Самойлов
Баллада о немецком цензоре

Жил в Германии маленький цензор
Невысокого чина и званья.
Он вымарывал, чиркал и резал
И не ведал иного призванья.

Он вынюхивал вредные фразы
И замазывал тушью чернила.
Он умы сберегал от заразы.
И начальство его оценило.

В зимний день сорок третьего года
Он был срочно направлен «нах Остен».
И глядел он из окон вагона
На снега, на поля, на погосты.

Было холодно ехать без шубы
Мимо сел, где ни дома, ни люда,
Где одни обгоревшие трубы
Шли, как ящеры или верблюды.

И ему показалась Россия
Степью, Азией — голой, верблюжьей.
То, что он называл «ностальгия»,
Было, в сущности, страхом и стужей.

Полевая военная понта,
Часть такая-то, номер такой-то,
Три стены, а в четвертой окошко,
Стол, л стул, и железная койка.

Ах, в России не знают комфорта!
И пришлось по сугробам полазать.
А работа? Работы до черта.
Надо резать, и чиркать, ж мазать.

Перед ним были писем завалы,
Буквы, строчки — прямые, кривые,
И писали друзьям генералы,
И писали домой рядовые.

Были письма, посланья, записки
От живых, от смешавшихся с прахом.
То, что он называл «неарийским»,
Было, в сущности, стужей и страхом.

Он читал чуть не круглые сутки,
Забывая поесть и побриться,
И в его утомленном рассудке
Что-то странное стало твориться.

То, что днем он вымарывал, чиркал,
Приходило и мучило ночью
Я каким-то невиданным цирком
Перед ним представало воочью.

Черной тушью убитые строки
Постепенно слагались в тирады:
«На Востоке, Востоке, Востоке
Нам не будет, не будет пощады...»

Текст слагался из черных мозаик,
Слово цепко хваталось за слово.
Никакой гениальный прозаик
Же сумел бы придумать такого.

Мысли длинные, словно обозы,
-Наезжали в углы мозговые,
И извилины слабого мозга
Сотрясались, как мостовые.

Он стал груб, нелюдим и печален
И с приятелями неприятен.
Он был несколько дней гениален,
А потом надорвался и спятил.

Он проснулся от страха и стужи
С диким чувством, подобным удушью.
Тьма была непрогляднее туши,
Окна были заляпаны тушью.

Он вдруг понял, что жизнь не бравада
И что существованье ничтожно.
И в душе его черная правда
Утвердилась над белою ложью.

Бедный цензор родился педантом.
Он достал небольшую тетрадку
И с правдивостью, то есть с талантом,
Все туда записал по порядку.

А наутро он взялся ретиво
За свое... нет, скорей за иное:
Он подчеркивал все, что правдиво,
И вычеркивал все остальное.

Бедный цензор, лишенный рассудка!
Человечишка мелкий, как просо!
На себя он донес через сутки
И был взят в результате доноса...

Жил-был маленький цензор в Германии
Невысокого чина и звания.
Он погиб, и его закопали,
А могилу его запахали.

Перевод стихотворения Давида Самойлова «Баллада о немецком цензоре» на английский.