Boris Pasternak
The highest sickness

The shifting riddle glitters,
the siege goes on, days go on,
the months and years go by.
One lovely day, the messengers,
panting and falling off their feet,
came bearing news: the fort had fallen.
They believe and don’t believe, set fires,
blow up the vaults, seek the points of entry,
they come and go — the days go by.
The months and years go by.
The years go by — in shadow.
It’s the rebirth of the Trojan epic.
They believe and don’t believe, set fires,
agitate and wait for the break;
they falter, go blind—the days go by —
and the walls of the fort fall apart.

I grow more and more ashamed every day
that in an age of shadows
the highest sickness escapes censure
and goes by the name of song.
Is Sodom the proper name for song
learned by ear the hard way,
then hurled out of hooks
only to be skewered by spears and bayonets?
Hell is paved with good intentions.
The current notion is
that by paving your poems with them
your sins will be forgiven.
Such gossip rips the ears of silence
on its way back from the war,
and these devastating days have shown
how taut our hearing’s strung.

In those turbulent days everyone
was infected with a passion for rumors,
and lice made winter twitch
like the ears of spooked horses,
and all night snowy ears
rustled quietly in darkness
while we tossed fairy tales back and forth,
reclining on peppermint cushions.
In Spring the upholstery
of theater boxes was seized with trembling.
Poverty-stricken February
groaned, coughed blood,
and tiptoed off to whisper
into the ears of boxcars
about this and that,
railroad ties and tracks,
the thaw, and babbled on, of troops
foot-slogging home from the front.
You sleep, waiting for death,
but the narrator doesn’t care.
In the ladles of thawed galoshes
the cloth lice will swallow the lie
tied to the truth without
ceasing to twitch their ears.
Although the dawn thistle
kept on chasing its shadow
and in the same motion
made the hour linger;
although, as before, the dirt road
dragged the wheels over soft white sand
and spun them onto harder ground
alongside signs and landmarks;
although the autumn sky was cloudy,
and the forest appeared distant,
and the twilight was cold and hazy;
anyway, it was all a forgery.
And the sleep of the stunned earth
was convulsive, like labor pains,
like death, like the silence
of cemeteries, like that unique quiet
that blankets the horizon,
shudders, and beats its brains
to remember: Hold on, prompt me,
what did I want to say?

Although, as before, the ceiling,
installed to support a new cell,
lugged the second story to the third
and dragged the fifth to the sixth
suggesting by this shift that everything
was as it used to be —
and anyway, it was all a forgery;
and through the network of water pipes
rushed the hollow reverberation
of a dark age; the stench
of laurel and soybean,
smoldering in the flames of newspapers
even more indigestible than these lines,
rises into air like a pillar
as though muttering to itself: Hold on, prompt me,
what did I want to eat?

And crept like a famished tapeworm
from the second floor to the third,
and stole from the fifth to the sixth.
It gloried in callousness and regression,
declared tenderness illegal.
What could be done? All sound
drowned in the roar of torn skies.
The roar passed the railroad platform
then vanished beyond the water tower
and drifted to the end of the forest,
where the hills broke out in rashes,
where snowdrifts
pumped through the pines,
and the blinded tracks itched
and rubbed against the blizzard.

And against the backdrop of blazing legends,
the idiot, the hero, the intellectual
burned in decrees and posters
for the glory of a dark force,
that carried them with a grin
around blind corners, if not
for heroic acts, then because two and two
won’t add up to a hundred in a day.
And at the rear of blazing legends,
the idealist-intellectuals
wrote and printed posters
on the joys of their twilight.

Huddled in sheepskin, the serf
looked back at the darkening north
where snow gave all it had
to ward off death by twilight.
The railroad station glistened
like a pipe organ in mirrored ice,
and groaned with opened eyes.
And its wild beauty quarreled
with an empty Conservatory
shut down for holiday repairs.
The insidiously silent typhus
gripped our knees, and dreamt
and shuddered as he listened
and heard the stagnant gushing
of monotonous remorse.
The typhus knew all the gaps in the organ
and gathered dust in the seams
of the bellows’ burlap shirts.
His well-tuned ears implored
the fog, the ice, and the puddles
splattered over the earth
to keep their silence out of the rain.

We were the music of ice.
I mean my own crowd — we pledged
to quit this stage together,
and I will quit — someday.
There is no room left for shame.
I wasn’t put on this earth
to gaze three ways into men’s eyes.
More insidious than this song
is the double-crossing word “enemy.”
I am a guest, and guests all over
the world are the highest sickness.
I wanted to be like everyone else,
but our glorious age
is stronger than my grief
and tries to mimic me.

We were the music of cups,
gone to sip tea in the dark
of deaf forests, oblique habits,
and secrets flattering to no one.
Frosts crackled. Pails hung.
Jackdaws soared and the frostbitten year
was ashamed to show up at the gates.
We were the music of thought
and sought to sweep the stairs,
but as the cold froze,
ice blurred the passage.

Yet I witnessed the Ninth Congress
of the Soviets1 and, in the raw twilights,
ran from place to place in the city,
cursing life, cursing the cobblestones,
and on the second day, the fabled
day of celebration, went
to the theater in a frantic mood
with a pass to the orchestra pit.
While walking soberly on somber rails
I glanced around: the entire countryside
was a smoldering ash heap,
stubbornly refusing to rise
off the railway ties.
The Karelian question2 stared
from every poster and raised
the question in the eyes of anemic birches.
Thick snow ribboned the crossbars
of telegraph poles and in the fabric
of branches the winter day was shutting down,
not of its own accord, but in response
to a command. At that instant,
like a moral in a fairy tale,
the story of the Congress was revealed:
telling again how the fever of genius
is stronger and whiter than cement.
(Whoever didn’t help push that pushcart
should suffer it in the future.)
How suddenly, at the end of a week,
the walls of a Citadel arose
in the blinded eyes of the creator,
or at least a dwarfish fort.3

The new feeds the rows of ages,
but its golden pie, wolfed down
before tradition can steep the sauce,
sticks in your throat.
Now, from a certain distance
the trivial details blur,
the stereotypical speeches are forgotten.
Time levels the details
where trivia once prevailed.
The farce was not prescribed
to cure my trials and tribulations.
And yet I have no memory of how
the voting went so smoothly.
I’ve managed to exorcise that day,
when, from the bottom of the sea,4
through a yawning Japanese abyss,
a telegram was able to distinguish
(what a scholarly deep-sea diver!)
classes of octopi from the working classes.
But those fire-breathing mountains
were beyond the range of its concern.
There were countless dumber things to do
than classifying Pompeii.
For a long time I knew by heart
that scandalous telegram
we sent the victims of the tragedy
to soften the roar of Fujiyama
with more pabulum from our Trade Unions.

Wake up, poet, show your pass.
You can’t yawn at a time like this.
Msta, Ladoga, Sheksna, Lovat.5
Leap from box seats over the chairs into the pit.
Once again from Proclamation Hall,6
through the door that opened southward,
Peter the Great’s arctic blizzard
fanned past the lamps.
Again the frigate went broadside.
Again gulping tidal waves
the child of treason and deceit
doesn’t recognize its country.
Everything was drowsing, while
from under the Tsar’s train,
with a wild shout,
hunters’ packs scattered over the ice.
Tradition hid its stature
behind the railroad structure,
under the railroad bridge.
The pullman cars and the veiled
two-headed eagles lingered
in a black field where the earth
heaved with the odor of March.
At Porkovo, a watery tarpaulin
billowed for a hundred nautical miles;
the gunpowder factory yawned
over the long Baltic shore.

And the two-headed eagle slowed down,
and circled the Pskov region
where the ring of anonymous rebellion
was tightening.
If only they could find a road
not marked on maps!
But the stock of railroad ties
checked on maps was melting fast.
Still meticulous in crisis
they stoked with only the choicest cloth.
Streams gamboled along the tracks;
the future sank in the mud.
The circle shrank, the pines thinned out —
two suns met in the window:
one rising over Tosno;
the other sinking over Dno.7

How should I finish my fragment?8
I remember his turn of phrase
that struck at me with a white flame
like a whiplash of lightning bolts.
The audience rose and with squinting eyes
scanned the far table
when he grew onto the platform,
grew before he reached the stage.
He slithered invisibly
through rows of obstacles
like a ball of storm
bolting into a smokeless room.
The roar of ovations broke over us
like relief, like the explosion
of a nucleus that has to explode
in a ring of hurdles and supports.
And he opened his mouth. “We are here
to remember... the monuments...” What in that moment
came to exemplify only him?

He was — like the thrust of a rapier.
Chasing the stream of his talk
he thumbed his vest, planted his heel,
and hammered his point home.
He could have been talking about axle grease
but the taut bow of his body
exuded that naked essence
which tore through the layers of husks.
But his naked guttural tones
punctured our ears with truths
implied by the blood of fables:
he was their sound reflection.
Envious with the envy of ages,
jealous with their singular jealousy,
he lorded over their thoughts
and because of that — over their country.

When I saw him there on the stage
I dwelled endlessly, to no end,
on his authority and right
to strive from the first person.

From the rows of generations
someone steps to the front.
A genius, bearing the promise of thaws, enters
and revenges his departure with terror.

1. The Ninth Congress of Soviets took place in 1921 in the Bolshoi Theater.
2. The “Karelian question” concerned the strengthening of Soviet power in Karelia, which was later annexed as the Karelo-Finnish Soviet Socialist Republic after the war with Finland.
3. Reference to events in the French Revolution.
4. In the spring of 1924 a gigantic earthquake in Japan killed about 250,00 people in Tokyo alone.
5. The reference is to the delegates from these small towns.
6. In the Smolny Palace where Lenin made his proclamation of Soviet power.
7. Tosno is a small town southeast of Leningrad. Dno is a small town due south of Leningrad.
8. Pasternak gives his impression of Lenin’s speech to the Ninth Congress of Soviets.

Translated by Mark Rudman and Bohdan Boychuk

Борис Пастернак
Высокая болезнь

Мелькает движущийся ребус,
Идет осада, идут дни,
Проходят месяцы и лета.
В один прекрасный день пикеты,
Сбиваясь с ног от беготни,
Приносят весть: сдается крепость.
Не верят, верят, жгут огни,
Взрывают своды, ищут входа,
Выходят, входят, идут дни,
Проходят месяцы и годы.
Проходят годы, все в тени.
Рождается троянский эпос.
Не верят, верят, жгут огни,
Нетерпеливо ждут развода,
Слабеют, слепнут, идут дни,
И в крепости крошатся своды.

Мне стыдно и день ото дня стыдней,
Что в век таких теней
Высокая одна болезнь
Еще зовется песнь.
Уместно ль песнью звать содом,
Усвоенный с трудом
Землей, бросавшейся от книг
На пики и на штык.
Благими намереньями вымощен ад.
Установился взгляд,
Что если вымостить ими стихи,
Простятся все грехи.
Все это режет слух тишины,
Вернувшейся с войны,
А как натянут этот слух,
Узнали в дни разрух.

В те дни на всех припала страсть
К рассказам, и зима ночами
Не уставала вшами прясть,
Как лошади прядут ушами.
То шевелились тихой тьмы
Засыпанные снегом уши,
И сказками метались мы
На мятных пряниках подушек.

Обивкой театральных лож
Весной овладевала дрожь.
Февраль нищал и стал неряшлив.
Бывало, крякнет, кровь откашляв,
И сплюнет, и пойдет тишком
Шептать теплушкам на ушко
Про то да се, про путь, про шпалы,
Про оттепель, про что попало;
Про то, как с фронта шли пешком.

Уж ты и спишь, и смерти ждешь,
Рассказчику ж и горя мало:
B ковшах оттаявших калош
Припутанную к правде ложь
Глотает платяная вошь
И прясть ушами не устала.
Хотя зарей чертополох,
Стараясь выгнать тень подлиньше,
Растягивал с трудом таким же
Ее часы, как только мог;
Хотя, как встарь, проселок влек,
Чтоб снова на суглинок вымчать
И вынесть вдоль жердей и слег;
Хотя осенний свод, как нынче,
Был облачен, и лес далек,
А вечер холоден и дымчат,
Однако это был подлог,
И сон застигнутой врасплох
Земли похож был на родимчик,
На смерть, на тишину кладбищ,
На ту особенную тишь,
Что спит, окутав округ целый,
И, вздрагивая то и дело,
Припомнить силится: «Что, бишь,
Я только что сказать хотела?»
Хотя, как прежде, потолок,
Служа опорой новой клети,
Тащил второй этаж на третий
И пятый на шестой волок,
Внушая сменой подоплек,
Что все по-прежнему на свете,
Однако это был подлог,
И по водопроводной сети
Взбирался кверху тот пустой,
Сосущий клекот лихолетья,
Тот, жженный на огне газеты,
Смрад лавра и китайских сой,
Что был нудней, чем рифмы эти,
И, стоя в воздухе верстой,
Как бы бурчал: «Что, бишь, постой,
Имел я нынче съесть в предмете?»
И полз голодною глистой
С второго этажа на третий,
И крался с пятого в шестой.
Он славил твердость и застой
И мягкость объявлял в запрете.
Что было делать? Звук исчез
За гулом выросших небес.

Их шум, попавши на вокзал,
За водокачкой исчезал,
Потом их относило за лес,
Где сыпью насыпи казались,
Где между сосен, как насос,
Качался и качал занос,
Где рельсы слепли и чесались,
Едва с пургой соприкасались.

А сзади, в зареве легенд,
Дурак, герой, интеллигент
В огне декретов и реклам
Горел во славу темной силы,
Что потихоньку по углам
Его с усмешкой поносила
За подвиг, если не за то,
Что дважды два не сразу сто.
А сзади, в зареве легенд,
Печатал и писал плакаты
Про радость своего заката.

В сермягу завернувшись, смерд
Смотрел назад, где север мерк
И снег соперничал в усердьи
С сумерничающею смертью.
Там, как орган, во льдах зеркал
Вокзал загадкою сверкал,
Глаз не смыкал и горе мыкал
И спорил дикой красотой
С консерваторской пустотой
Порой ремонтов и каникул.
Невыносимо тихий тиф,
Колени наши охватив,
Мечтал и слушал с содроганьем
Недвижно лившийся мотив
Сыпучего самосверганья.
Он знал все выемки в органе
И пылью скучивался в швах
Органных меховых рубах.
Его взыскательные уши
Еще упрашивали мглу,
И лед, и лужи на полу
Безмолвствовать как можно суше.

Мы были музыкой во льду.
Я говорю про всю среду,
С которой я имел в виду
Сойти со сцены, и сойду.
Здесь места нет стыду.
Я не рожден, чтоб три раза
Смотреть по-разному в глаза.
Еще двусмысленней, чем песнь,
Тупое слово «враг» .
Гощу. Гостит во всех мирах
Высокая болезнь.

Всю жизнь я быть хотел как все,
Но век в своей красе
Сильнее моего нытья
И хочет быть, как я.
Мы были музыкою чашек
Ушедших кушать чай во тьму
Глухих лесов, косых замашек
И тайн, не льстящих никому.
Трещал мороз, и ведра висли.
Кружились галки, и ворот
Стыдился застуженный год.
Мы были музыкою мысли,
Наружно сохранявшей ход,
Но в стужу превращавшей в лед
Заслякоченный черный ход.
Но я видал девятый съезд
Советов. B сумерки сырые
Пред тем обегав двадцать мест,
Я проклял жизнь и мостовые,
Однако сутки на вторые,
И помню, в самый день торжеств,
Пошел взволнованный донельзя
К театру с пропуском в оркестр.
Я трезво шел по трезвым рельсам,
Глядел кругом, и все окрест
Смотрело полным погорельцем,
Отказываясь наотрез
Когда-нибудь подняться с рельс.
С стенных газет вопрос карельский
Глядел и вызывал вопрос
В больших глазах больных берез.
На телеграфные устои
Садился снег тесьмой густою,
И зимний день в канве ветвей
Кончался, по обыкновенью,
Не сам собою, но в ответ
На поученье. B то мгновенье
Моралью в сказочной канве
Казалась сказка про конвент.
Про то, что гения горячка
Цемента крепче и белей.
(кто не ходил за этой тачкой,
Тот испытай и поболей.)
Про то, как вдруг в окнце недели
На слепнущих глазах творца
Родятся стены цитадели
Иль крошечная крепостца.
Чреду веков питает новость,
Но золотой ее пирог,
Пока преданье варит соус,
Встает нам горла поперек.

Теперь из некоторой дали
Не видишь пошлых мелочей.
Забылся трафарет речей,
И время сгладило детали,
А мелочи преобладали.

Уже мне не прописан фарс
В лекарство ото всех мытарств.
Уж я не помню основанья
Для гладкого голосованья.
Уже я позабыл о дне,
Когда на океанском дне
В зияющей японской бреши
Сумела различить депеша
(какой ученый водолаз)
Класс спрутов и рабочий класс.
А огнедышащие горы,
Казалось, вне ее разбора.
Но было много дел тупей
Классификации помпей.
Я долго помнил назубок
Кощунственную телеграмму:
Мы посылали жертвам драмы
В смягченье треска фудзиямы
Агитпрофсожеский лубок.

Проснись, поэт, и суй свой пропуск.
Здесь не в обычае зевать.
Из лож по креслам скачут в пропасть
Мста, ладога, шексна, ловать.
Опять из актового зала
В дверях, распахнутых на юг,
Прошлось по лампам опахало
Арктических петровых вьюг.
Опять фрегат пошел на траверс.
Опять, хлебнув большой волны,
Дитя предательства и каверз
Не узнает своей страны.

Все спало в ночь, как с громким порском
Под царский поезд до зари
По всей окраине поморской
По льду рассыпались псари.
Бряцанье шпор ходило горбясь,
Преданье прятало свой рост
За железнодорожный корпус,
Под железнодорожный мост.
Орлы двуглавые в вуали,
Вагоны пульмана во мгле
Часами во поле стояли,
И мартом пахло на земле.
Под порховом в брезентах мокрых
Вздувавшихся верст за сто вод
Со сна на весь балтийский округ
Зевал пороховой завод.

И уставал орел двуглавый,
По псковской области кружа,
От стягивавшейся облавы
Неведомого мятежа.
Ах, если бы им мог попасться
Путь, что на карты не попал.
Но быстро таяли запасы
Отмеченных на картах шпал.
Они сорта перебирали
Исщипанного полотна.
Везде ручьи вдоль рельс играли,
И будущность была мутна.
Сужался круг, редели сосны,
Два солнца встретились в окне.
Одно всходило из-за тосна,
Другое заходило в дне.
Чем мне закончить мой отрывок?
Я помню, говорок его
Пронзил мне искрами загривок,
Как шорох молньи шаровой.
Все встали с мест, глазами втуне
Обшаривая крайний стол,
Как вдруг он вырос на трибуне
И вырос раньше, чем вошел.
Он проскользнул неуследимо
Сквозь строй препятствий и подмог,
Как этот, в комнату без дыма
Грозы влетающий комок.
Тогда раздался гул оваций,
Как облегченье, как разряд
Ядра, не властного не рваться
B кольце поддержек и преград.
И он заговорил. Мы помним
И памятники павшим чтим.
Но я о мимолетном. Что в нем
B тот миг связалось с ним одним?
Он был как выпад на рапире.
Гонясь за высказанным вслед,
Он гнул свое, пиджак топыря
И пяля передки штиблет.
Слова могли быть о мазуте,
Но корпуса его изгиб
Дышал полетом голой сути,
Прорвавшей глупый слой лузги.
И эта голая картавость
Отчитывалась вслух во всем,
Что кровью былей начерталось:
Он был их звуковым лицом.
Столетий завистью завистлив,
Ревнив их ревностью одной,
Он управлял теченьем мыслей
И только потому страной.

Тогда его увидев въяве,
Я думал, думал без конца
Об авторстве его и праве
Дерзать от первого лица.
Из ряда многих поколений
Выходит кто-нибудь вперед.
Предвестьем льгот приходит гений
И гнетом мстит за свой уход.

Стихотворение Бориса Пастернака «Высокая болезнь» на английском.
(Boris Pasternak in english).