Bella Akhmadulina
Fever

I must he ill, of course. I’ve been shivering
for three days now like a horse before the races.
Even the haughty man who lives on my landing
has said as much to me:
Bella, you’re shaking!

Please control yourself, this strange disease of yours
is rocking the walls, it gets in everywhere.
My children are driven mad by it, and at night
it shatters all my cups and kitchenware.

I tried to answer him: Yes
I do tremble,
more and more, though I mean no harm to anyone.
But tell everyone on the floor, in any case,
I’ve made up my mind to leave the house this evening.

However, I was then so jerked about by
fever, my words shook with it; my legs
wobbled; I couldn’t even bring my
lips together into the shape of a smile.

My neighbour, leaning over the banister,
observed me with disgust he didn’t hide.
Which I encouraged.
— This is just
a beginning. What happens next, I wonder.

Because this is no ordinary illness. I‘m sorry to
tell you, there are as many wild and
alien creatures flashing about in me
as in a drop of water under a microscope.

My fever lashed mc harder and harder, and
drove its sharp nails under my skin. It was
something like the rain whipping an
aspen tree, and damaging every leaf.

I thought: I seem to he moving about rapidly
as I stand here, at least my muscles are moving.
My body is out of my control completely.
The thing is freely doing whatever it likes.

And it’s getting away from me. I wonder if
it will suddenly and dangerously disappear?
Like a ball slipping out of a child’s hand,
or a piece of string unreeling from a finger?

I didn’t like any of it. To
the doctor
I said, (though I’m timid with him)
— you know, I’m a proud woman! I can’t have my
body disobeying me for ever!

My doctor explained:
Yours is a simple disease,
perhaps even harmless, unfortunately
you are vibrating so fast I can’t examine you.

You see, when anything vibrates, as you are,
and its movements are so very quick and small,
the object is reduced, visibly speaking
to — nothing. All I can see is: mist.

So my doctor put his golden instrument
against my indefinite body, and a sharp
electric wave chilled me at once
as if I had been flooded with green fire.

and the needle and the scales registered horror.
The mercury began to seethe with violence.
The glass shattered, everything splashed about,
and a few splinters drew blood from my fingers.

— he careful, doctor, I cried. But
he wasn’t worried. Instead, he proclaimed: Your
poor organism is
now functioning normally.

Which made me sad. I knew myself to belong
to another norm than he had ever intended.
One that floated above my own spirit only
because I was too narrow for such immensity.

And those many figures of my ordeals had
trained my nervous system so that now
my nerves were bursting through my skin, like old
springs through a mattress, screeching at me.

My wrist was still out of shape with its huge
and buzzing pulse, that always bad insisted
on racing greedily: Damn it then, run free, I cried
I’ll choke with you, as Neva chokes St Petersburg.

For at night my brain has become so sharp with
waiting, my ear so open to silence, if
a door squeaks or a book drops, then —
with an explosion — it’s the end of me.

I have never learnt to tame those beasts
inside, that guzzle human blood.
In my presence, draughts blow under doors!
Candles flare — before I extinguish them!

And one enormous tear is always ready
to spill over the rim of my eyes.
My own spirit distorts everything.
My own hell would corrupt heaven.

The doctor wrote me out a Latin scrip.
The sensible and healthy girl in
the chemists shop was able to read the
music in it from the punctuation.

And now my whole house bas been softened by
the healing kiss of that valerian,
the medicine has licked into every
wound I have, with its minty tongue.

My neighbour is delighted, three times he
has congratulated me on my recovery,
(though his children). He has even
put in a word for me with the house management.

I have repaid a few visits and debts already,
answered some letters. I wander about
in some kind of profitable circles.
And no longer keep any wine in my cupboard.

Around me - not a sound, not a soul.
My table is dead, dust hides everything on it.
My blunt pencils like illiterate
snouts, are all lying in darkness.

And like a defeated horse, all my
steps are sluggish and hobbling now.
So all is well. But my nights are
disturbed with certain dangerous premonitions.

My doctor has not yet found me out. However
it will not long be possible to
fool him. He may have cured me once, but
soon I know I shall burn and freeze again.

A snail in its grave of bone I am
for the moment saved by blindness and silence —
but still the horns of sick antennae itch
and will rise up once again from my forehead.

Star-fall of full stops and hyphens, I
summon your shower to me! I want to
die with the silvery goose flesh of
water nymphs burning in my spine.

Fever! I am your tambourine, strike me
without pity! I shall dance, like
a ballerina to your music, or
live like a chilled puppy in your frost.

So far I haven’t even begun to
shiver. No, let’s not even discuss that. Yet
my observant neighbour is already
becoming rather cold to mc when we meet. 

Translated by Elaine Feinstein

Белла Ахмадулина
Озноб

Хвораю, что ли, — третий день дрожу,
как лошадь, ожидающая бега.
Надменный мой сосед по этажу
и тот вскричал:
— Как вы дрожите, Белла!

Но образумьтесь! Странный ваш недуг
колеблет стены и сквозит повсюду.
Моих детей он воспаляет дух
и по ночам звонит в мою посуду.

Ему я отвечала:
— Я дрожу
все более — без умысла худого.
А впрочем, передайте этажу,
что вечером я ухожу из дома.

Но этот трепет так меня трепал,
в мои слова вставлял свои ошибки,
моей ногой приплясывал, мешал
губам соединиться для улыбки.

Сосед мой, перевесившись в пролет,
следил за мной брезгливо, но без фальши.
Его я обнадежила:
— Пролог
вы наблюдали. Что-то будет дальше?

Моей болезни не скучал сюжет!
В себе я различала, взглядом скорбным,
мельканье диких и чужих существ,
как в капельке воды под микроскопом.

Все тяжелей меня хлестала дрожь,
вбивала в кожу острые гвоздочки.
Так по осине ударяет дождь,
наказывая все ее листочки.

Я думала: как быстро я стою!
Прочь мускулы несутся и резвятся!
Мое же тело, свергнув власть мою,
ведет себя свободно и развязно.

Оно все дальше от меня! А вдруг
оно исчезнет вольно и опасно,
как ускользает шар из детских рук
и ниточку разматывает с пальца?

Все это мне не нравилось.
Врачу
сказала я, хоть перед ним робела:
— Я, знаете, горда и не хочу
сносить и впредь непослушанье тела.

Врач объяснил:
— Ваша болезнь проста.
Она была б и вовсе безобидна,
но ваших колебаний частота
препятствует осмотру — вас не видно.

Вот так, когда вибрирует предмет
и велика его движений малость,
он зрительно почти сведен на нет
и выглядит, как слабая туманность.

Врач подключил свой золотой прибор
к моим предметам неопределенным,
и острый электрический прибой
охолодил меня огнем зеленым.

И ужаснулись стрелка и шкала!
Взыграла ртуть в неистовом подскоке!
Последовал предсмертный всплеск стекла,
и кровь из пальцев высекли осколки.

Встревожься, добрый доктор, оглянись!
Но он, не озадаченный нимало,
провозгласил:
— Ваш бедный организм
сейчас функционирует нормально.

Мне стало грустно. Знала я сама
свою причастность к этой высшей норме.
Не умещаясь в узости ума,
плыл надо мной ее чрезмерный номер.

И, многозначной цифрою мытарств
наученная, нервная система,
пробившись, как пружины сквозь матрац,
рвала мне кожу и вокруг свистела.

Уродующий кисть огромный пульс
всегда гудел, всегда хотел на волю.
В конце концов казалось: к черту! Пусть
им захлебнусь, как Петербург Невою!

А по ночам — мозг навострится, ждет.
Слух так открыт, так взвинчен тишиною,
что скрипнет дверь иль книга упадет,
и — взрыв! и — все! и — кончено со мною!

Да, я не смела укротить зверей,
в меня вселенных, жрущих кровь из мяса.
При мне всегда стоял сквозняк дверей!
При мне всегда свеча, вдруг вспыхнув, гасла!

В моих зрачках, нависнув через край,
слезы светлела вечная громада.
Я — все собою портила! Я — рай
растлила б грозным неуютом ада.

Врач выписал мне должную латынь,
и с мудростью, цветущей в человеке,
как музыку по нотным запятым,
ее читала девушка в аптеке.

И вот теперь разнежен весь мой дом
целебным поцелуем валерьяны,
и медицина мятным языком
давно мои зализывает раны.

Сосед доволен, третий раз подряд
он поздравлял меня с выздоровленьем
через своих детей и, говорят,
хвалил меня пред домоуправленьем.

Я отдала визиты и долги,
ответила на письма. Я гуляю,
особо, с пользой делая круги.
Вина в шкафу держать не позволяю.

Вокруг меня — ни звука, ни души.
И стол мой умер и под пылью скрылся.
Уставили во тьму карандаши
тупые и неграмотные рыльца.

И, как у побежденного коня,
мой каждый шаг медлителен, стреножен.
Все хорошо! Но по ночам меня
опасное предчувствие тревожит.

Мой врач еще меня не уличил,
но зря ему я голову морочу,
ведь все, что он лелеял и лечил,
я разом обожгу иль обморожу.

Я, как улитка в костяном гробу,
спасаюсь слепотой и тишиною,
но, поболев, пощекотав во лбу,
рога антенн воспрянут надо мною.

О звездопад всех точек и тире,
зову тебя, осыпься! Пусть я сгину,
подрагивая в чистом серебре
русалочьих мурашек, жгущих спину!

Ударь в меня, как в бубен, не жалей,
озноб, я вся твоя! Не жить нам розно!
Я - балерина музыки твоей!
Щенок озябший твоего мороза!

Пока еще я не дрожу, о, нет,
сейчас о том не может быть и речи.
Но мой предусмотрительный сосед
уже со мною холоден при встрече.

Стихотворение Беллы Ахмадулиной «Озноб» на английском.
(Bella Akhmadulina in english).
>