Bella Akhmadulina
Lyrics about the Rain


All morning I’ve had this Rain around me.
Rudely, I kept on saying: Leave me alone!
So it drew back, but soon there it was again
as sad and loving as a little daughter.

Rain. On my back. Stuck there like a wing.
I reproached it: Here, you
shameless, useless thing!
Think of the tears of some market gardener
and water the flowers.
What do you find in me?

Meanwhile a heatwave was burning everywhere
which the rain ignored. And kept on until
there were children whirling all around me
as if I were some kind of water-sprinkler.

Then I became crafty. Went in a cafe.
Sat myself down at a quiet corner table.
But there was the Rain again. Through the glass.
Motioning towards me, like a beggar.

So I went outside. And at once my face
felt a wet slap. Immediately
(sorry and bold together) the Rain licked
my lips, smelling warm as a wet puppy.

I must have looked stupid. As I
tied a damp headscarf round my neck.
The Rain sat splayed on my shoulders like a monkey.
And the town was embarrassed by the whole thing.

While the Rain was delighted to find me helpless.
It tickled my ear gently with a child’s finger. And
all the while everywhere else dried out.
Except me. I was soaked to the skin.


Bur I had an invitation to a house, where
decorous people would he waiting for me,
a house with flours of amber water and
a candelabra like a moon above them.

And I wondered: What shall I do with this Rain?
It doesn’t seem to intend to go away.
It will make a mess on the floor. And ruin the carpets.
They won’t even let me in if I bring it with me.

So I spoke to it firmly: Look, as you imagine
I’m kind, bur everything bas a limit.
Absolutely: You can’t come any further.
At this the Rain looked up at me like an orphan.

— Damn you then. Come! I said:
Though I don’t understand what love holds us together.
A curse on this most peculiar weather!
Forgiven, the Rain went skipping on ahead.


My host’s invitation was something of
an undeserved honour. However, I
appeared, dripping water like a beaver,
and rang his bell at six o’clock precisely.

The Rain was hiding somewhere at my back.
Tickling as it sadly breathed down my neck.
Steps. Peephole. Pause. A lock turns.
I began to apologize: I’ve brought this Rain.

Do you think perhaps it could wait outside in the porch?
since it’s much too wet, and too long anyway
to get into a room?
— What? said my astonished
host, and went white in the face.


And I had loved that house, always, for
the dance of lightness that was everywhere
and because elbows caught on no sharp corners
there, and no knives slashed at people’s fingers.

I loved it all. The slow rustle of
the hostess’ silk, and the scarf over her face,
And best of all, I loved that sleeping beauty
captive in the sideboard: crystal glass,

there, with the seven colours of the spectrum; it was
lifeless and lovely in its transparent coffin.
Bur I could not dream of that ... The ritual of
greetings, began, formal as any opera.


To put it mildly, the mistress of that house would
never have bothered to hide her dislike of me,
except for the fear of being thought old-fashioned.
That restrained her, which was perhaps a pity.

— How are you? (And how could
so haughty a slender throat hold back the thunder?)
— Thank you, I answered hastily: I feel
like a sow that’s been wallowing in the mud.

(I don’t know what came over me. I meant
to say, with some polite
— Things are rather busy, but I’m fine
And much better for seeing you again.)

But she began to speak at once:
— You know, it’s a disgrace, for someone like you, with so much talent
to walk so far. In all this rain!
Then everyone started to shot together.
— Bring her up to the fire! To the fire with her!

And once upon a time in another age
it could have happened to a beating drum
in the market place, with music perhaps and jeers
you would have cried:
To the fire, with her, to the fire!

Hello then, and leap up at me, Fire!
Brother dog of many tongues, now lick
my hands in your great tenderness.
For you are the Rain also. Your burn is wet!

— Your monologue is rather peculiar,
my host said tartly.
— But never mind, blessings on green shots!
There’s always charm in a new generation.

— Don’t listen to me, I’m delirious, I said.
It’s all the fault of the Rain. All day it’s
been pursuing me everywhere, like a devil.
It’s only the Rain that’s getting me into trouble.

Then suddenly, through the window I saw
my faithful Rain, sitting alone and crying.
And two tears swam into my eyes, and they
were the last traces of water left in me.


Now, glass in hand, another woman guest, who
looked as vague as a pigeon un a cornice,
asked me in a voice refined and waspish
— Tell me, is it true your husband’s rich?

— Is he? I don’t know. Not specially.
Yes, I suppose, work comes so easily
to him. But may I tell you a secret?
There’s something incurably poor in me.

And then my tongue ran away with me,
— Did you now? I’ve taught him to cast
spells, on anything of value, so it turns
into a circle of water, a weasel or grass.

I’ll show you how it’s done. Give me your ring.
We’ll soon take that star out of its setting.
(But of course, she wouldn’t let me have it
and turned away from me like a stunned thing.)

And I want you to know something else,
I yelled after her, my tongue on fire.
(as though the rain still had control of me)
— My deepest urge is to fall dead in the gutter.


Meanwhile to amuse the guests, some
new family show was about to begin;
they were letting into the sitting room
a lace clad silver cloud of children.

Hostess, please forgive me! I am evil.
I’ve lied and behaved badly. Now I see
from your lips, like those of a glass blower
a bottle of the purest glass appear,

a wholly filled vessel of your spirit:
your child, who is most delicately cast,
the outline of his body firm and even.
I knew nothing, do not judge me harshly.

Your savage genius must be falling, hostess,
into despair, day and night to be
forced to lower that monstrous head of his
over this child, over this son of yours.

The Rain summoned my lips down to her hand
and I wept:
— Forgive me, please forgive,
your eyes are pure, and you must understand.


Meanwhile the children struck up in chorus nearby

In rues like these we have
to have some kind of laugh.
Ha. Ha. There was a certain Jew
and this Jew had a wife.

His wife would puff and blow
and laboured hard and long
to make a little penny grow
the size of a great house.

New little metal piece
you ripen like a fruit
and rise up as the sun must rise
to decorate the sky.

All this is just in play
our turn and party trick.
What fun! And yet how grim to be
brought up in this century.

We’re only children now
but grow up in our sleep
as little copper coins grow
inside the treasury.

All our parental sins
we have redeemed you’ll find.
Vulgarity is not a sin,
it brings a cosy mind.

From anger and from pain
it proves our saviour:
and so wed bend to kiss your
velvet hem, great Queen.


Then laziness like an illness unfolded me
and my arms moved strangely from my shoulders,
as I kept my glass warm in my hand like a bird
and its open beak went peep-peep. Straight at her.

Hostess, have you ever felt remorse
bending over your son, asleep in the morning
as you fed the milk of your poisoned breast
into his greedy mouth that open wound?

Suppose that in him, as in an egg of pearl,
slept a coiled spring of music
hidden like a rainbow in a white bud?
Or like the muscle of beauty in a face?

As in Sashenko, slept unawakened Blok?
You she-bear, to give yourself what pleasure
did you go hunting with your hungry teeth
into your cub’s fur to crack God like a flea?


The hostess poured me out another cognac.
— You’re feverish. Warm yourself at the fire
Farewell, my Rain!
It is so sweet and so full of pleasure,
to feel the tip of my tongue in this cold tingle.

How strangely this wine smells of roses.
Wine — I think only you are blameless.
The atom of the grape is split in me
and so begins the war of the two roses.

Spirit of wine, I am your delinquent
prince, tied between two bent trees.
Tear me apart! Without fear! One crack
and death will separate me from myself.

And now I am bigger and more tender.
Look — I am as kindly as a clown.
I am cast at your feet and bowing down
and already your doors and windows feel like cages.

Lord, what strange goodness, I feel now.
Hurry! While I weep here. On my knees.
I love you. Only a cripple’s shyness
whitens my cheeks, and gives my lips their twist.

How can I serve you by one action?
Please hurt me, at least spare me no plain.
Here is my skin, stretched out with space for wounds, and
waiting as a canvas for paint.

I love you without measure, without shame.
And my embrace is round, as the sky itself.
We all share the same source. We are brothers.
Rain, my child. Come here, straightaway!


Then a shiver ran down every spine
and in quiet darkness the hostess screamed
as orange marks like rust suddenly
appeared in streaks upon that white ceiling.

And down poured the Rain. They caught at it
with tins, pushed it with brooms and brushes.
It escaped. And flew up in their cheeks
or formed like liquid cataracts in their eyes.

It danced a strange and surprising can-can,
and rang playfully on the restored crystal.
Than the house snapped its vicious jaws
over it. Like a man-trap, tearing muscle.

The rain with a look of love and longing even as it
soiled the floor crawled to me on its belly;
even while men, lifting their trouser legs,
kicked at it, or jabbed it with their heels.

They captured it with a floor-cloth and then
squeamishly wrung it out in the lavatory.
Until in a voice made suddenly hoarse and wretched
I shouted out:
— Don’t touch. It belongs to me.

It was alive, like a child or an animal.
Now may your children live in torment and misery.
Blind people,
whose hands know nothing at mystery
why have you chosen to stain the Rain in blood?

The lady of the house whispered to me:
— Remember,
you will have to answer for all this.
I burst out laughing:
I know what I shall answer!
You are disgusting. Now please let me pass.


I looked so wretched — passers by were alarmed
So I kept on saying
— Never mind. Forget it.
Even this episode will soon pass.
And on the parched asphalt
kissed the last drop of water.

For now the bare earth bad become white hot,
and the sky-line around the city was pink.
The panic- stricken bureau of weather forecasts
made no promise of any other downpour.

Translated by Elaine Feinstein

Белла Ахмадулина
Сказка о дожде

в нескольких эпизодах
с диалогом и хором детей

Е. Евтушенко


Со мной с утра не расставался Дождь.
— О, отвяжись! — я говорила грубо.
Он отступал, но преданно и грустно
вновь шел за мной, как маленькая дочь.

Дождь, как крыло, прирос к моей спине.
Его корила я: — Стыдись, негодник!
К тебе в слезах взывает огородник!
Иди к цветам! Что ты нашел во мне?

Меж тем вокруг стоял суровый зной.
Дождь был со мной, забыв про все на свете.
Вокруг меня приплясывали дети,
как около машины поливной.

Я, с хитростью в душе, вошла в кафе.
Я спряталась за стол, укрытый нишей.
Дождь за окном пристроился, как нищий,
и сквозь стекло желал пройти ко мне.

Я вышла. И была моя щека
наказана пощечиною влаги,
но тут же Дождь, в печали и отваге,
омыл мне губы запахом щенка.

Я думаю, что вид мой стал смешон.
Сырым платком я шею обвязала.
Дождь на моем плече, как обезьяна,
сидел. И город этим был смущен.

Обрадованный слабостью моей,
он детским пальцем щекотал мне ухо.
Сгущалась засуха. Все было сухо.
И только я промокла до костей.


Но я была в тот дом приглашена,
где строго ждали моего привета,
где над янтарным озером паркета
всходила люстры чистая луна.

Я думала: что делать мне с Дождем?
Ведь он со мной расстаться не захочет.
Он наследит там. Он ковры замочит.
Да с ним меня вообще не пустят в дом.

Я строго объяснила: — Доброта
во мне сильна, но все ж не безгранична.
Тебе ходить со мною неприлично. —
Дождь на меня смотрел, как сирота.

— Ну, черт с тобой, — решила я, — иди!
Какой любовью на меня ты пролит?
Ах, этот странный климат, будь он проклят!
— Прощенный Дождь запрыгал впереди.


Хозяин дома оказал мне честь,
которой я не стоила. Однако,
промокшая всей шкурой, как ондатра,
я у дверей звонила ровно в шесть.

Дождь, притаившись за моей спиной,
дышал в затылок жалко и щекотно.
Шаги — глазок — молчание — щеколда.
Я извинилась: — Этот Дождь со мной.

Позвольте, он побудет на крыльце?
Он слишком влажный, слишком удлиненный
для комнат. — Вот как? — молвил удивленный
хозяин, изменившийся в лице.


Признаться, я любила этот дом.
В нем свой балет всегда вершила легкость.
О, здесь углы не ушибают локоть,
здесь палец не порежется ножом.

Любила все: как медленно хрустят
шелка хозяйки, затененной шарфом,
и, более всего, плененный шкафом —
мою царевну спящую — хрусталь.

Тот, в семь румянцев розовевший спектр,
в гробу стеклянном, мертвый и прелестный.
Но я очнулась. Ритуал приветствий,
как опера, станцован был и спет.


Хозяйка дома, честно говоря,
меня бы не любила непременно,
но робость поступить несовременно
чуть-чуть мешала ей, что было зря.

— Как поживаете? (О блеск грозы,
смиренный в тонком горлышке гордячки!)
— Благодарю, — сказала я, — в горячке
я провалялась, как свинья в грязи.

(Со мной творилось что-то в этот раз.
Ведь я хотела, поклонившись слабо, сказать:
— Живу хоть суетно, но славно,
тем более, что снова вижу вас.)

Она произнесла: — Я вас браню.
Помилуйте, такая одаренность!
Сквозь дождь! И расстоянья отдаленность! —
Вскричали все: — К огню ее, к огню!

— Когда-нибудь, во времени другом,
на площади, средь музыки и брани,
мы б свидеться могли при барабане,
вскричали б вы: — В огонь ее, в огонь!

За все! За дождь! За после! За тогда!
За чернокнижье двух зрачков чернейших,
за звуки, с губ, как косточки черешни,
летящие без всякого труда!

Привет тебе! Нацель в меня прыжок.
Огонь, мой брат, мой пес многоязыкий!
Лижи мне руки в нежности великой!
Ты — тоже Дождь! Как влажен твой ожог!

— Ваш несколько причудлив монолог, —
проговорил хозяин уязвленный.
— Но, впрочем, слава поросли зеленой!
Есть прелесть в поколенье молодом.

— Не слушайте меня! Ведь я в бреду! —
просила я. — Все это Дождь наделал.
Он целый день меня казнил, как демон.
Да, это Дождь вовлек меня в беду.

И вдруг я увидала — там, в окне,
мой верный Дождь один стоял и плакал.
В моих глазах двумя слезами плавал
лишь след его, оставшийся во мне.


Одна из гостий, протянув бокал,
туманная, как голубь над карнизом,
спросила с неприязнью и капризом:
— Скажите, правда, что ваш муж богат?

— Богат ли он? Не знаю. Не вполне.
Но он богат. Ему легка работа.
Хотите знать один секрет? — Есть что-то
неизлечимо нищее во мне.

Его я научила колдовству —
во мне была такая откровенность —
он разом обратит любую ценность
в круг на воде, в зверька или траву.

Я докажу вам! Дайте мне кольцо.
Спасем звезду из тесноты колечка! —
Она кольца мне не дала, конечно,
в недоуменье отстранив лицо.

— И, знаете, еще одна деталь —
меня влечет подохнуть под забором.
(Язык мой так и воспалялся вздором.
О, это Дождь твердил мне свой диктант.)


Все, Дождь, тебе припомнится потом!
Другая гостья, голосом глубоким, осведомилась:
— Одаренных богом кто одаряет? И каким путем?
Как погремушкой, мной гремел озноб:
— Приходит бог, преласков и превесел,
немножко старомоден, как профессор,
и милостью ваш осеняет лоб.

А далее — летите вверх и вниз,
в кровь разбивая локти и коленки
о снег, о воздух, об углы Кваренги,
о простыни гостиницей больниц.

Василия Блаженного, в зубцах,
тот острый купол помните? Представьте —
всей кожей об него! — Да вы присядьте! —
она меня одернула в сердцах.


Тем временем, для радости гостей,
творилось что-то новое, родное:
в гостиную впускали кружевное,
серебряное облако детей.

Хозяюшка, прости меня, я зла!
Я все лгала, я поступала дурно!
В тебе, как на губах у стеклодува,
явился выдох чистого стекла.

Душой твоей насыщенный сосуд,
дитя твое, отлитое так нежно!
Как точен контур, обводящий нечто!
О том не знала я, не обессудь.

Хозяюшка, звериный гений твой
в отчаянье вседенном и всенощном
над детищем твоим, о, над сыночком
великой поникает головой.

Дождь мои губы звал к ее руке.
Я плакала: — Прости меня! Прости же!
Глаза твои премудры и пречисты!


Тут хор детей возник невдалеке:

Наш номер был объявлен.
Уста младенцев. Жуть.
Мы — яблочки от яблонь.
Вот наша месть и суть.

Вниманье! Детский лепет.
Мы вас не подведем.
Не зря великолепен
камин, согревший дом.

В лопатках — холод милый
и острия двух крыл.
Нам кожу алюминий,
как изморозь, покрыл.

Чтоб было жить не скучно,
нас трогает порой
искусствочко, искусство,
ребеночек чужой.

Дождливость есть оплошность
пустых небес. Ура!
О пошлость, ты не подлость,
ты лишь уют ума.

От боли и от гнева
ты нас спасешь потом.
Целуем, королева,
твой бархатный подол!


Лень, как болезнь, во мне смыкала круг.
Мое плечо вело чужую руку.
Я, как птенца, в ладони грела рюмку.
Попискивал ее открытый клюв.

Хозяюшка, вы ощущали грусть
над мальчиком, заснувшим спозаранку,
в уста его, в ту алчущую ранку,
отравленную проливая грудь?

Вдруг в нем, как в перламутровом яйце,
спала пружина музыки согбенной?
Как радуга — в бутоне краски белой?
Как тайный мускул красоты — в лице?

Как в Сашеньке — непробужденный Блок?
Медведица, вы для какой забавы
в детеныше влюбленными зубами
выщелкивали бога, словно блох?


Хозяйка налила мне коньяка:
— Вас лихорадит. Грейтесь у камина.
— Прощай, мой Дождь! Как весело, как мило
принять мороз на кончик языка!

Как крепко пахнет розой от вина!
Вино, лишь ты ни в чем не виновато.
Во мне расщеплен атом винограда,
во мне горит двух разных роз война.

Вино мое, я твой заблудший князь,
привязанный к двум деревам склоненным.
Разъединяй! Не бойся же! Со звоном
меня со мной пусть разлучает казнь!

Я делаюсь все больше, все добрей!
Смотрите — я уже добра, как клоун,
вам в ноги опрокинутый поклоном!
Уж тесно мне средь окон и дверей!

О господи, какая доброта!
Скорей! Жалеть до слез! Пасть на колени!
Я вас люблю! Застенчивость калеки
бледнит мне щеки и кривит уста.

Что сделать мне для вас хотя бы раз?
Обидьте! Не жалейте, обижая!
Вот кожа моя — голая, большая:
как холст для красок, чист простор для ран!

Я вас люблю без меры и стыда!
Как небеса, круглы мои объятья.
Мы из одной купели. Все мы братья.
Мой мальчик, Дождь! Скорей иди сюда!


Прошел по спинам быстрый холодок.
В тиши раздался страшный крик хозяйки.
И ржавые, оранжевые знаки
вдруг выплыли на белый потолок.

И — хлынул Дождь! Его ловили в таз.
В него впивались веники и щетки.
Он вырывался. Он летел на щеки,
прозрачной слепотой вставал у глаз.

Отплясывал нечаянный канкан.
Звенел, играя с хрусталем воскресшим.
Дом над Дождем уж замыкал свой скрежет,
как мышцы обрывающий капкан.

Дождь с выраженьем ласки и тоски,
паркет марая, полз ко мне на брюхе.
В него мужчины, поднимая брюки,
примерившись, вбивали каблуки.

Его скрутили тряпкой половой
и выжимали, брезгуя, в уборной.
Гортанью, вдруг охрипшей и убогой,
кричала я: — Не трогайте! Он мой!

Он был живой, как зверь или дитя.
О, вашим детям жить в беде и муке!
Слепые, тайн не знающие руки
зачем вы окунули в кровь Дождя?

Хозяин дома прошептал: — Учти,
еще ответишь ты за эту встречу! —
Я засмеялась: — Знаю, что отвечу.
Вы безобразны. Дайте мне пройти.


Пугал прохожих вид моей беды.
Я говорила: — Ничего. Оставьте.
Пройдет и это. — На сухом асфальте
я целовала пятнышко воды.

Земли перекалялась нагота,
и горизонт вкруг города был розов.
Повергнутое в страх Бюро прогнозов
осадков не сулило никогда.

Стихотворение Беллы Ахмадулиной «Сказка о дожде» на английском.
(Bella Akhmadulina in english).